Еще больше теста зашипело на сковороде, когда Олин пробормотала:
— Я вижу больше, чем ты думаешь. Мне нравится наблюдать за вами, Гилберт Кларк, потому что все, что вы делаете, оценивается, обдумывается и завершается с предельной самоотдачей. Вы не тратите энергию на вещи, которые не важны. Ты точен и сосредоточен больше, чем кто-либо из моих знакомых. И, если честно, ты немного пугаешь своей сосредоточенностью, когда думаешь об этом.
— Я пугаю тебя? — Мое сердце больше не питало надежды, но болело.
— Больше нет. Не теперь, когда я тебя знаю. — Олин многозначительно посмотрела на меня. — Чем больше узнаю тебя, тем больше ты мне нравишься, так что можешь привыкнуть к тому, что я рядом.
— Мне нравится, когда ты рядом. — Я замер.
Дерьмо.
Она улыбнулась.
— Я рада.
Наши глаза снова встретились, и под моей одеждой побежали мурашки. Я хотел пойти к ней. Чтобы спросить, достаточно ли ей нравлюсь, чтобы поцеловать меня. Но я жил со шлюхами. Большую часть времени поцелуи дарились неохотно. И я никогда, никогда не возьму у Олин то, чего она не хотела, чтобы я брал.
Олин первой отвела взгляд, ее голос слегка дрожал.
— В любом случае, налегай. — Она перевернула блин, ловко положив его в центр сковороды. Умение, которое говорило, что она готовила гораздо больше, чем другие дети, по необходимости, а не из-за хобби. — Ешь, пока горячее.
— Я подожду тебя.
— Не надо. — Ее взгляд снова встретился с моим, на этот раз не с обнаженной уязвимостью, а с беспокойством и слишком большим знанием. Она знала, что значит для меня еда. Она знала обо мне больше, чем я ей сказал, потому что именно такой она была, чуткой и умной, собирающей кусочки вместе, чтобы составить целое.
Я неловко поерзал на стуле, желая быть лучше для нее.
— Пожалуйста, Гил... Ешь. Я знаю... Я знаю, что ты редко ешь.
От сладкого запаха меня вдруг затошнило.
— Я не голоден. — Я не знал, почему гордость подняла свою уродливую голову. Почему это сделало меня таким вспыльчивым.
Это заставило меня осознать, как мало я могу ей предложить. Может быть, в конце концов, ее дружба была благотворительностью? Она так и делает. Она была бы достаточно мила, чтобы потусоваться со мной, если бы думала, что мне одиноко.
Чушь. Ты ей нравишься, Кларк. Ты просто должен собраться с духом и принять это, вместо того, чтобы искать способы саботировать это.
Перевернув блин в последний раз, она выключила прибор, затем выбрала тарелку для себя. Ее движения были плавными и танцевально-чувственными, но ее лицо было омрачено беспокойством.
Прихватив свою закуску, чтобы сесть рядом со мной за барной стойкой, она разрезала пышный кругляш и положила на язык.
Она немного пожевала, прежде чем повернуться ко мне лицом.
Мне хотелось бежать. Я хотел сказать ей, что она меня не знает, хотя, очевидно, знала. Мне нужно было, чтобы жалость в ее глазах исчезла.
Сахарная пудра посыпала ее нижнюю губу, когда она нерешительно протянула руку и положила ее мне на бедро.
Я напрягся.
Моя кровь закипела.
Мое тело напряглось.
Я зажмурился и подавил рваный стон.
Она долго молчала. Момент, когда я изо всех сил старался не схватить ее. Момент, когда жил в фантазии о том, как несу ее наверх, нахожу ближайшую кровать и узнаю, какой сладкий у нее язык после вкусных блинов.
— Я знаю, ты можешь ненавидеть меня за эти слова... Но я знаю, Гил.
Я закрыл глаза, не в силах встретиться с ней взглядом.
Ее пальцы глубже впились в мое бедро.
— Я знаю, что дома тебя бьют. Знаю, что ты мало ешь. Знаю, что тебе не нравится бросать школу. Я знаю...
Моя рука легла поверх ее, сжимая тонкие косточки ее пальцев.
— Прекрати.
— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу, потому что, если я это сделаю, то не знаю, вернешься ли ты. И я очень, очень хочу, чтобы ты вернулся. — Олин не жаловалась, когда моя рука сжала ее руку. Она просто продолжала своим мелодичным, совершенным голосом. — В первый же день, когда мы разговаривали в коридоре, ты сказал, что раскрытие тайны делает нас друзьями. Я сказала тебе свою, и ты стал так важен для меня за последние несколько месяцев. А ты... может быть... хочешь поделиться со мной еще одним?
Я с трудом открыл глаза и посмотрел на нее. Мое сердце летело, как раненая птица, ударяясь о ребра, ломая крыло, отчаянно нуждаясь в помощи, но в то же время боясь ее.
Я отвлек ее внимание от своих секретов.
— Почему... почему я так важен для тебя?
Она застенчиво улыбнулась.
— По многим причинам.
— Потому что я провожу тебя из школы домой?
— Одна из.
— А какие остальные?
— Ты важен, потому что заботишься обо мне, даже когда думаешь, что это не так. Ты носишь мою сумку, ты точишь мой карандаш, ты даешь мне печенье из столовой, ты придумываешь мне глупые прозвища.
Я нахмурился.
— Прозвища — глупая идея.
— Не смей останавливаться, они самые лучшие! — Ее глаза сверкнули. — Ты делаешь мои дни лучше, просто зная, что ждешь, когда я начну занятия вместе.
Я заставил себя не реагировать, хотя она только что дала мне все, что я когда-либо хотел.
— Вот почему я тебе нравлюсь? Потому что ты не чувствуешь себя такой одинокой? Это мог сделать любой мальчик.
Она соскользнула со стула и прижалась ко мне.
— Любой мальчик — это не ты. — Она положила свою голову мне на плечо. — У меня есть друзья. У меня есть труппа. Но... никто из них не заполняет дыры внутри меня так, как это делаешь ты. Это как... мне нужен только ты. И это ужасно, потому что я знаю, что ты так много скрываешь, и не знаю, решишь ли ты однажды сказ...
— Прекрати.
— Но ты ведь скажешь мне, правда? Если я слишком много допытывалась или раздражала тебя достаточно, чтобы подтолкнуть тебя...
— Олин. — Мой голос был яростным. — Довольно.
— Ты мне нравишься, Гилберт, не из-за того, что ты делаешь для меня, а из-за секретов, которыми ты отказываешься делиться. Ты думаешь, они изменят то, как я забочусь о тебе, — Она мимолетно поцеловала меня в щеку. — Ты не можешь ошибаться больше.
Я сжал каждый мускул, которым обладал, чтобы не прижать ее к себе и не поцеловать в ответ. На этот раз поцелуй ее в губы. Целовать ее до тех пор, пока я не смогу остановиться.
С закрытыми глазами тихо я спросил:
— Я тебе нравлюсь?
— Очень.
— Как я тебе нравлюсь? — Я открыл глаза, заставил себя улыбнуться и повторил то, что она сказала мне в первый день нашего разговора. — Я тебе нравлюсь такой, какой есть, или просто…
— Ты мне нравишься такой, какой есть. — Ее взгляд упал на мои губы. — Я хочу любить тебя вечно.
Я замер, хотя мое сердце бешено колотилось.
— Вечность — это долгий срок.
— Этого недостаточно.
Я еще глубже погрузился в ее взгляд, чувствуя, как меня тянет выплеснуть все. Я тону в потребности, чтобы она узнала меня. Истинно, истинно знай меня. Прими меня. Чтобы больше не бояться, что она бросит меня, когда все узнает. Чтобы избавить ее от страха, что я когда-нибудь брошу ее в ответ.
Потому что этого никогда не случится.
Никогда.
Я перережу себе вены, если когда-нибудь подумаю о том, чтобы бросить ее.
Тогда ты оставил бы ее умирать, кретин.
Ладно, мне просто нужно найти способ стать бессмертным, чтобы Олин навсегда стала моей.
Моя рука дрожала, когда я протянул руку и обхватил ее щеку. Она ахнула, когда я провел большим пальцем по ее скуле.
— Друзей уже недостаточно.
Ее язык лизнул сахарную пудру на нижней губе.
— Что это значит?
Повернувшись на табурете, я положил руки ей на бедра и поместил ее между своих ног. Мягкость ее голубого платья в тонкую полоску, которое было летней школьной формой, согрелась под моим прикосновением. Я проверил, что мой самоконтроль был в полном аффекте, надеясь, что она не опустит глаза, потому что я не мог скрыть свою реакцию на нее. Не мог притворяться, что провожал ее домой, потому что был джентльменом, который оберегал ее.
