деньги, минующие королевскую казну так же, как и орденскую. Если вернуть законные порталы, хотя бы их часть, то справиться с нарушителями будет гораздо легче. Во всяком случае, их можно будет прижать, не опасаясь, что новые вырастут словно грибы после дождя. При наличии выбора люди пойдут туда, где плата меньше, портал надежнее и не нужно оглядываться на королевскую стражу.
И снова слова канцлера были безупречно резонны. Грегор понимал рассудком, что Аранвен прав, но что-то внутри сопротивлялось. И тщательно продуманному плану Роверстана, и действиям Аранвена, поддерживающего разумника. Проклятье, зачем им вообще понадобился Грегор? Отметить на карте места, где порталы следует оставить под запретом, мог и Райнгартен!
Впрочем, поговорить с Малкольмом – вот ради этого приехать стоило. Грегор кивнул, показывая, что соглашается, и тут в дверь осторожно постучали, а следом появился Джастин с очень сконфуженным видом.
– Прошу прощения, – тихо сказал он. – Молодой лорд Аранвен просит немедленной встречи с отцом. Говорит, что дело чрезвычайной важности.
– Дарра?
Брови канцлера удивленно приподнялись, и он просительно посмотрел на короля.
– Иди, – махнул рукой Малкольм. – Все равно Райнгартена еще нет, мы с Грегором хоть потолкуем по душам. Джастин, камзол и штаны!
Камердинер осмелился заикнуться про распоряжения мэтра Бюзье, но поймал хмурый взгляд короля и мгновенно принес одежду.
– Я сам! – Малкольм выхватил штаны из его рук и принялся натягивать, разом перейдя из хорошего расположения духа в куда более мрачное. – Вздумали считать меня больным, – пожаловался он не то Грегору, не то большому серо-белому коту, который таращил круглые, желтые, как у совы, глазища с верха напольных часов. – А я не болен! Ну выпил лишнего… несколько дней… Скучно, Грегор!
Он посмотрел на дверь, закрывшуюся за Аранвеном, и спросил у камердинера:
– Криспин во дворце?
– Его наследное высочество играют в саду в мяч, – поклонился Джастин.
– В мяч… – скривился Малкольм. – Опять с фрейлинами, небось. Нет бы помочь отцу в делах. А королева?
– Ее Величество изволит принимать итлийского посла в малой розовой гостиной, – снова поклонился камердинер.
– Выйди, – тяжело уронил Малкольм, и, дождавшись, пока они останутся наедине, мрачно сказал Грегору:
– Паршивый из меня получился король, Бастельеро. И отец паршивый. Думал, что уж в своей семье порядок всегда наведу. А на деле вышло, что жизнь прошла впустую. Думаешь, почему я пью? Тоска внутри… Будто крыса, что упала в бочку с зерном и выбраться не может, зато грызет… грызет… Вот как прогрызет дыру наружу – так я и сдохну.
Отведя взгляд, он принялся натягивать камзол.
– Ну что ты себе придумал, – осторожно сказал Грегор, мучительно маясь неловкостью, виной, беспомощностью и еще чем-то непонятным, но откровенно мерзким. – Криспин еще совсем молод. Можно подумать, ты в его возрасте за девицами не бегал! Да ему всего двадцать один – когда еще повеселиться?
– За девицами? В его возрасте? – растянул губы Малкольм в невеселой усмешке. – Бегал… Пока не встретил Джанет. И не смей кривиться, Бастельеро! Хочу – и буду ее вспоминать! Да у меня вся жизнь пошла бы иначе, будь я посмелее и поумнее. Если бы она осталась…
– А зачем тогда отсылал?! – не выдержал Грегор, впиваясь пальцами в подлокотники кресла и в упор глядя на сидящего на краю кровати Малкольма. – В конце концов, если тебе жизнь без нее не мила – ну так вернул бы! Не сейчас, а раньше! Или не отправлял вовсе. Проклятье, Малкольм, ты же никогда не любил Беатрис! Ну и поселил бы свою драгоценную Джанет где-нибудь в столице. Навещал иногда… Беатрис этого не заслужила, но ты-то! Ты ведь мог!
Он почти закричал последние фразы, но горло перехватила тугая петля бессмысленной ненависти к этому болвану, забравшему у Грегора единственную женщину, которую он любил, и умудрившемуся сделать несчастным себя, а ее обречь на жизнь с нелюбимым и нелюбящим мужем. Всю жизнь, изволите видеть, страдал по фрейлинке, которую сам же отдал другому!
– Мог? – так же тихо и почему-то очень страшно выдохнул Малкольм, тоже отвечая ему бешеным, разом помутневшим взглядом. – Ты так думаешь? Ты… ты… Какой же ты осел, Грегор! Безмозглый рыцарь прекрасной королевы! Сколько ты по ней страдаешь, но так ничего и не понял! Ах, драгоценная пречистая Беатрис…
Он рванул ворот рубашки, открывая налившуюся кровью шею, сглотнул, тяжело и хрипло дыша. Грегор онемел, не зная, как предотвратить безобразную сцену, если Малкольм продолжит говорить о Беатрис так… За что?!
– Знаешь, что она мне сказала перед свадьбой? – Из уголка рта у Малкольма капнула слюна, но он этого не заметил, так и комкая в ладони ворот. – Я просил ее! Просил позволения оставить Джанет в столице! Я, король! У этой итлийской сучки, строившей из себя недотрогу, просил каплю понимания! А она сказала… Знаешь, что она сказала, Бастельеро?! Что она никоим образом не смеет мне указывать! Но воздух столицы очень вреден беременным женщинам и младенцам. И если Джанет останется, то она, Беатрис, не может ручаться ни за ее жизнь, ни за… Воздух, ясно тебе?! Вреден, Баргот вас всех дери! И тебя, рыцарь недоделанный, и эту лицемерную суку, которая тобой крутила, как хотела! Да если б она разок поплакала у тебя на плече, ты бы проклял Джанет – и глазом не моргнул! И не смей говорить, что нет! Не смей, слышишь?!
– Малкольм… – еле вымолвил Грегор. – Ты… Она не могла…
– Она? Не могла? Еще как! Смогла же она в брачную ночь заявить мне, что сундуки с итлийским золотом куда ценнее девственности! Мол, раз уж я польстился на приданое, не мое дело, в чьей постели осталась ее невинность. Да Баргот с ней, с невинностью, но только слепой и глухой не знает, что она таскает в постель моих же гвардейцев и пажей! Ах да, еще ты не знаешь! Потому что хуже слепого и глухого!
Рубашка окончательно расползлась в его пальцах, и Малкольм принялся мять шитый золотом воротник камзола. Грегор, окаменев, следил за короткими толстыми пальцами, рвущими плотную ткань.
– Твоя драгоценная святая Беатрис – та еще дрянь, – сказал наконец Малкольм с мучительным почти наслаждением. – Если бы я не поклялся, что никогда не верну Джанет… и не признаю ее ребенка… Ты хоть понимаешь, что она велела бы убить моего сына?!
– Твоего… Аластор Вальдерон – твой?..
– Хвала Барготу, дошло! – рявкнул Малкольм, глядя на него с унизительным презрением. – И не вздумай сказать кому-нибудь, слышишь?! Только Аранвен знает. Ну и Беатрис… Она пообещала, что не тронет его, если… Если он всю жизнь проживет Вальдероном.
– Она не могла, – едва слыша себя,
