Вальтера, мне стало известно «большое желание» Скобелева получить мои книжки. Услышав о таковом, я изрек нечто, вроде: «Проблем нет, был бы повод». Через пару дней Вальтер пригласил в баню к Скобелеву в его саду. Он оказался совсем рядом, в конце улицы Уральских рабочих, где стоит наш с Вальтером дом.
По дороге поинтересовался биографией Скобелева, в том числе, узнал, что лет пятнадцать назад он женился третий раз и у него теперь, в дополнение к двоим детям (дочери и сыну) от первых выше названных жен, еще одна дочь в возрасте 13 – 14 лет.
Пришли. Еще неожиданность. Его новая жена не исключение… и также моя давняя знакомая, только по Гипромезу – и аж со строи-
тельства балочного стана, т. е. с времен чуть ли не более ранних, чем на нее вышел Скобелев.
С Львом мы сошлись легко, оказавшись полными единомышленниками во взглядах. У нас были, как мы установили, одинаковые подходы к конструкторским делам, и по крупным вопросам, и по мелочам. Одинакова любовь к простоте конструкций, их надежности, удобству обслуживания и ремонта. Тут же обнаружил, что даже гаражные замки у нас сочинены собственными силами по одному и тому же, явно отвечающему нашим натурам, принципу. Отличался он, не по работе, а по жизни и садовому производству, лишь мне не свойственными аккуратностью и точностью исполнения хозяйственных дел. Даже какую-нибудь теплицу он строил по детальным чертежам и позволял себе пилить без чертежей и сводной спецификации только дрова для бани, но и тут не без приспособления, обеспечивающего им чуть не миллиметровые отклонения по длине. Мы часто встречались у него втроем с Вальтером, как бы специально (в силу своего несколько другого природного настроя) подчеркивавшего названное единомыслие и потому почти каждый раз при спорах оказывавшегося на другом, против нас, берегу.
Прекрасные были встречи. Превосходный был человек. Взял на днях в руки подаренную мне взаимно в ту памятную первую встречу его книгу о «Гидравлических экскаваторах» и еще раз убедился в правильности моих о нем впечатлений как конструкторе.
Такая же концовка, что и с Муйземнеком. Со смертью Скобелева я лишился чуть не одновременно двух своих мне приятных и для меня интересных друзей – бывших горняков, с которыми я близко сошелся четыре года назад.
2 7.04
Лен Шляпин пропел мне по телефону, что он знает двух «великих» людей: меня и Яковлева, и что ничего лучшего из написанного, чем у них, он, якобы, еще не читал. Удивился не столько его высокопарной оценке, сколь сравнению меня с пропагандистом Яковлевым. Обменялся с ним в предварительном порядке ожидаемым впечатлением от этого деятеля, попросил у него книгу, прочитал, и вот что ему передал в письменном виде.
«О книге А. Яковлева «Омут памяти» и о нем самом. Моя исходная позиция. Судить и делать какие-либо выводы о человеке, на что-то в жизни претендовавшего и даже в какой-то степени ее ход определявшего, – можно только по конкретным делам, а не по им пропагандируемому, к тому еще и после «драки». Тем более, когда речь идет о политике, а уж пропагандисте по должности и фактически по жизни, – особенно.
Яковлев, хотя и критикует первичность бытия перед сознанием, – типичный представитель когорты прожженных политиканов, для которых бытие, как видно, наоборот, только и определяло сознание. Тридцать с лишним лет он ревностно служил системе, в которой, по его собственному теперешнему установлению, чуть не главным было «на протяжении всей истории партии подхалимничать, разоблачать и уничтожать». Где все его герои, исключая естественно только автора, «демонстрировали безнравственность и готовы были ради сохранения собственной шкуры (уточним: «шкуры» – разве при Сталине: во времена Яковлева – уже ради дворцовых благ) разорвать на куски любого, на кого направлен указующий перст побеждающего вождя». Где окружающая «недостойная молодежь, в отличие от стариков – догматиков вроде Молотова и Кагановича, в могущество марксистско-ленинских идей верила только в те звездные минуты, когда ее допускали на трибуну, а в жизни боготворила не абстрактные идеи, а власть и личное благополучие» и т. д. и т. п.
Нормальный человек не только работать в подобном «омуте» (название-то какое точное придумал?!) – представить пребывание себя рядом с ним не способен. Наш же автор, исходя из интересов бытия, как истинный марксист, служил системе ревностно и холопски униженно, а судя по его восхождению к партийному «Олимпу», – еще и с энтузиазмом, изобретательностью и усердием. И вдруг…
Разносная, почти озлобленная критика, причем явно односторонняя, вне истинных причин тогда происходившего. Говорит, что прозрел, но когда? А тогда, по тем же законам бытия, когда возникли другие условия, появились явно эгоистические соображения, его устраивающие и отвечающие личностным интересам. Миллионы людей, никаких не политиков, обычных представителей «серой» интеллигенции, вне марксистско-ленинской ортодоксии, все видели и давно определились с действующей системой, ее минусами и плюсами, а этот умник (этого у него не отнимешь) впервые стал задавать себе вопросы на данную тему лишь в середине 80-х годов. На самом деле так или врет (поскольку теперь пишет, что и раньше уже вместе с остальной «номенклатурой жил двойной, а вернее тройной жизнью») – не имеет значения.
Книжка его ничем не отличается от Горбачева оправдательных писаний. Не отличается и от таковых, например, Волкогонова или того же Бурлацкого, учившихся и подвизавшихся, как и Яковлев, всю свою активную жизнь на заказном сочинительстве для вождей. Однако Яковлев по уму и хитрости на голову выше своих коллег. А умные и хитрые мне всегда нравились. С учетом этого «болезненного свойства» – книжка ничего, расширяет кругозор. Весьма занимательны отдельные ее частности.
Как постепенно, при правильной оценке творческого труда интеллигенции в сталинские времена, этот труд был в дальнейшем низведен по оплате до уровня слесаря. Как бездарно страна тратила валюту на покупку зерна. Как коррумпирована была власть. Как автор часто отдыхал и принимался разными вождями в разных, недоступных простому люду, санаториях, дачах и прочих местах. Заметим, что о последнем и другом подобном приобщении к благам писали и все остальные, крутившиеся у власти, но писали всегда с некоей как бы собственной отстраненностью, а если с критикой, то кого-либо, но, упаси бог, не себя. Не исключением является и Яковлев. Есть и другие достойные внимания факты. Но ведь не из-за них сочинял он книжку.
Серьезный его план – один. Представить нам все в перевернутом виде и вне действительной истории.
О поражающей автора «жестокости» революции никакой не политик, писатель Гончаров за 150 лет до него писал, что рядом с богатством, роскошью и прочими излишествами «всегда таится нищета,
