Читаем без скачивания В свои разрушенные тела вернитесь - Филип Фармер

На подставке рядом с Бартоном стоял лук, зачехленный в прозрачный рыбий пузырь. Он был сделан из изогнутых костей, торчащих с каждой стороны рта речного дракона, по размерам не уступавшего киту. Снабженный тетивой, выделанной из кишок того же чудовища, лук мог натянуть только очень сильный мужчина. Бартон увидел его сорок дней назад и предложил владельцу за это сокровище почти полтора литра виски, сорок сигарет и десять сигар. Но предложение было отвергнуто. Тогда Бартон и Казз вернулись туда поздней ночью и выкрали оружие. Или, вернее, поменяли, поскольку Бартон почувствовал непреодолимое желание оставить прежнему владельцу свой тисовый лук.

С той поры он придумал себе оправдание: он имел полное право украсть лук, так как его владелец хвастался, что ему пришлось убить человека, чтобы завладеть этим чудо-оружием. Так что украв у него лук, он отнял его у убийцы. И все же вспоминая об этом, Бартон страдал от угрызений совести. Поэтому он старался вспоминать как можно реже.

Бартон вел «Хаджи» по сужающемуся каналу. Еще за пять миль до этого Река была фактически широким озером, берега которого находились в добрых трех милях друг от друга. Но сейчас скалы обступили Реку, и ширина ее в самой широкой части не превышала от силы 2000 футов. Русло было извилистым и исчезало между стенами каньона.

Лодка медленно ползла, так как приходилось преодолевать сильное течение, а пространство для маневра было очень ограничено. Но они уже много раз проходили подобные ущелья, и Бартон не слишком беспокоился. И все же каждый раз, проходя подобные места, он не мог отделаться от мысли, что лодка как бы рождается заново. Она выходила из озера, подобного утробе, через узкое влагалище и попадала в другое озеро. Вода бурлила, а впереди их ждали или неприятности, или сказочные открытия.

Катамаран сделал очередной поворот у самого чашного камня, всего лишь в двадцати футах от берега. На низменности справа они увидели большое скопление народа. Так как ширина Реки в этом месте была не более полумили, то можно было различить, что на берегу что-то кричали, размахивая руками, или трясли кулаками, выкрикивая какие-то резкие фразы, которых раньше Бартону не доводилось слышать. Но что это ругательства, ему было ясно, так как подобное повторялось уже много раз. Судно Бартона, как и вся его группа, было здесь чужим, и местные жители всегда приветствовали его каждый раз на свой манер. Жители этих мест были невысокими, худыми, темнокожими и темноволосыми людьми. Они говорили на языке, похожем, как заметил Руах, на протохамито-семитский. Они жили на Земле где-то в Северной Африке или Месопотамии, когда эти местности были более плодородными, чем в девятнадцатом или двадцатом веках. Они носили кильты, но женщины ходили, не прикрывая грудь. Эти люди занимали берег протяженностью в шестьдесят чашных камней или, другими словами, что-то около 150 миль. На противоположной стороне Реки жили сингалезцы десятого столетия с небольшой примесью майя доколумбового периода.

— Расовый котел Времени, — назвал как-то Фригейт такое распределение человечества. И тут же продолжил свою мысль. — Кто-то ставит над нами величайший антропологический и социальный эксперимент.

Это заявление вовсе не было таким уж голословным. Похоже на то, что люди были перемешаны так, чтобы они могли учиться друг у друга. В некоторых случаях разным группам удавалось сожительствовать сравнительно дружелюбно. В других происходила резня между группировками до полного взаимоистребления либо порабощения побежденных.

Некоторое время после Воскрешения, как правило, царила анархия. Люди «перемешивались» и образовывали группки для взаимной защиты на небольших территориях. Затем на передний план выходили прирожденные вожди или авантюристы, а прирожденные последователи выстраивались за ними по своему усмотрению… или во многих случаях по усмотрению вождя.

Одной из нескольких политических систем, возникших после Воскрешения, было «чашное рабство». Господствующая группа в какой-нибудь местности содержала более слабые группки на положении пленников. Рабу давали необходимое количество еды только потому, что чаша мертвого раба становилась совершенно бесполезной для хозяев. Но у пленника отбирали сигареты, сигары, марихуану, жвачку, спиртное и наиболее изысканную пищу.

По крайней мере раз тридцать во время приближения к чашным камням «Хаджи» едва не был захвачен чашными рабовладельцами. Но Бартон и остальные все время были начеку и внимательно следили за берегом. Часто их предупреждали соседние государства. Раз двадцать им наперехват высылались лодки, и «Хаджи» с трудом удавалось избежать абордажа. Пять раз Бартон был вынужден поворачивать назад и уходить от преследования вниз по течению. Его катамаран всегда уходил от погони. У преследователей обычно не было особой охоты следовать за ними за пределы своих границ. После этого «Хаджи» незаметно, обычно ночью, возвращался и проходил мимо рабовладельцев.

Бывало и так, что «Хаджи» не мог приставать к берегу, так как рабовладельческое государство занимало оба берега на довольно большом расстоянии. В этих случаях команда переходила на урезанный рацион и, если им везло, ловила рыбу, чтобы хоть как-то наполнить желудки.

Протохамиты-семиты этой местности стали достаточно дружелюбны, удостоверившись, что у команды «Хаджи» нет злых помыслов. Один русский восемнадцатого века предупредил их, что на другом берегу узкого русла есть рабовладельческие государства. Из-за отвесных скал русский не мог более подробно информировать путешественников. Некоторые пытались переправиться на другой берег, но почти никто из них не вернулся. Те же, кто вернулся, рассказывали о злобных людях на том берегу.

Поэтому «Хаджи» был загружен бамбуковыми побегами, сушеной рыбой и другим снаряжением с таким расчетом, чтобы не приближаться к берегам в течение двух недель.

Оставалось еще около получаса до входа лодки в узкий пролив. Бартон стоял у рулевого весла, управляя движением судна, но половина его мыслей была занята командой. Его люди лежали на передней палубе, греясь на солнце, или сидели, прислонившись спиной к покрытому крышей комингсу, который они называли «передний замок», праздно рассматривая проплывающие берега. Джон де Грейсток прикреплял тонко нарезанные кости рогатой рыбы к хвостовику стрелы. Кости в этом мире, где не существовало птиц, прекрасно заменяли перья. Грейсток, или лорд Грейсток, как он просил себя называть — и Фригейт в этом его поддерживал (Бартон не мог понять почему) — был незаменим в сражении или когда требовалась тяжелая, упорная работа. Он был прекрасным рассказчиком, хотя и невообразимо похабным, был полон анекдотов о кампании в Гаскони и на шотландской границе. Мог без устали рассказывать о своих сердечных победах, сплетни об Эдварде Длинноногом, и, конечно же, он сообщал множество различных сведений о своем времени. Но он был очень практичен и переполнен предрассудками — с точки зрения последующих веков — и не очень чистоплотен. По его словам, в земной жизни он был очень набожным, и, скорее всего, это было правдой, потому что в противном случае его бы не удостоили чести пригласить в свиту патриарха Иерусалимского. Но теперь, когда вера поколебалась, он терпеть не мог попов. Своим презрением он доводил до бешенства любого встречного священника, страстно надеясь, что тот первым поднимет на него руку. Некоторые попадались на эту удочку и потом жестоко жалели об этом.