ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Когда я открыла глаза, то почувствовала, будто лечу. Ночнушка обвивалась вокруг ног, и мимо проносились коридоры Стрэнвайна — темные, пыльные, некоторые освещенные газовыми лампами и тщательно убранные, какие-то знакомые, какие-то я не видела ни разу. Я вытянула вперед руки, чтобы ощутить движение воздуха, и радостно засмеялась, настолько меня переполняло чувство счастья. Я облетела часы, послушав их веселое тикание, и проскользнула в следующую дверь, где поднялась еще выше и пролетела над винтовой лестницей, не касаясь ступеней.
Меня окружила мерцающая уютная темнота, и далеко внизу я разглядела каменный пол собора, нас разделяла только прослойка холодного свежего воздуха. И где-то там внизу сидит священник. Он засмеется, когда увидит, что я летаю, мы оба посмеемся от души. Я вытянула руки вниз, к каменному полу, и приготовилась ощутить уже знакомое движение воздуха, но ничего не последовало: я не могла опуститься вниз. Я нахмурилась, попыталась загребать вниз, но меня, наоборот, тащило вверх, и пол стремительно удалялся. Я побарахталась еще некоторое время, но перед глазами померкло, сверкающая темнота сжалась в игольное ушко, пропала, и меня накрыло забытье.
Я пришла в себя, трясясь от холода и тяжело дыша. Все тело болело от соприкосновения с какой-то жесткой ледяной поверхностью, сырая ночнушка прилипла к груди. Я поняла, что лежу навзничь в луже, но более точно свое местоположение определить не могла. Затем зрение постепенно стало возвращаться, я разглядела, что вверху на потолке движутся какие-то тени, и почувствовала прикосновение мокрых, налипших волос на лбу. Пахло старым холодным камнем и стоячей несвежей водой, а от сводчатых стен еле слышно отдавался какой-то то ли гул, то ли шепот. Я заворочалась, и гул тут же прекратился.
— Племяшка, ты проснулась?
Я села. Оказывается, мы в зале собора, я лежу прямо на каменном полу у поручней лестницы, а рядом со мной, скрестив ноги, нервно смяв руками фалды пиджака и раскачиваясь взад-вперед, сидит дядя. Он улыбнулся и тут же обеспокоенно посмотрел на меня.
— Крошка Саймона, я так боялся, что ты уже не проснешься! Ты не собиралась уйти?
— Нет, дядюшка, — прошелестела я.
— Вот и славно, — отозвался он. — Это прекрасно. Люди должны уходить только тогда, когда совсем устали. Так лучше всего. Ты ведь еще не совсем устала?
— Да нет, не думаю. — Я совершенно ничего не понимала.
— Если бы ты ушла, то насчитала бы совсем мало лет, не так ли, племяшка? Это совсем не весело.
— Ага, — согласилась я и села, дрожа в промокшей сырой ночнушке. Хотя меня трясло не только от холода. — Дядюшка, — осторожно начала я, — а можешь мне рассказать, как я здесь оказалась?
Он нахмурился.
— Ты просто запуталась, племяшка. Иногда люди путаются. Они забывают что-нибудь важное и совершают ошибки. Ты забыла про лестницу.
Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь.
— Я забыла про… лестницу?
— Да. — Даже в темноте было видно, какие голубые у дяди глаза. — Ты захотела сойти вниз, но забыла про лестницу. И не захотела вспомнить. А потом захотела поспать и не проснулась. Ты просто запуталась. — Он качнулся назад. — Иногда люди путаются. Так и Марианна говорила.
Память потихоньку возвращалась ко мне, какие-то обрывки и картинки с каменным полом из собора. Я поднялась на ноги и посмотрела вверх на лестницу.
— Не забудь ничего снова, племяшка!
Солнечный свет заливал чумазые окна, я посмотрела на серые плиты под ногами, на поручень под рукой, вспоминая прикосновение гладкого прохладного камня к босым ступням и ощущение невесомости, когда парила над полом. Я попятилась и ошарашенно села на край каменной приступки, на которой когда-то стояли скамьи для прихожан. Я что, стояла, балансируя прямо на этом поручне?
— А когда я снял тебя вниз, ты сразу же заснула, так что пришлось раздобыть дождевой воды. Дождевая вода всегда пробуждает спящих людей. Но в этот раз она не помогла, и я испугался, что ты ушла. Но я решил ждать до последнего.
— Дождевая вода? — растерялась я. Мозг как-то с трудом соображал. Я никак не могла переключиться от воспоминаний о каменном полу и о том, что парила над ним.
— Вода из ведра, — объяснил он. — Собирала течь с крыши.
Я глупо уставилась на лужу на полу, провела рукой по хлюпающей ночнушке и затем понюхала ладонь. Вода стояла здесь уже немало времени.
— Спасибо, дядюшка, — поблагодарила я.
— Ты просто запуталась, — сказал он примирительно.
— Но дядя Тулли… — Я посмотрела вверх. — Как ты здесь оказался? Разве уже не поздно?
— Нет, совсем не поздно. Даже рано, так рано, что было поздно еще полчаса назад.
Я прикинула, что сейчас около двадцати минут после полуночи. Я проспала часовой звон. А спать легла где-то в девять или в половине десятого, точно не припоминаю. А что я делала в промежуток между девятью и двенадцатью? Даже подумать страшно, не уверена, что хочу знать.
— А почему ты был здесь, в соборе, дядюшка? — Глупый вопрос, если учесть, что я не знаю, как и зачем попала сюда сама.
— Часы! — громко пояснил он, так что его голос эхом прозвучал в куполе собора. — И тикание. Тикание часов — это так здорово. Ты точно знаешь, когда раздастся следующий щелчок, если только не забудешь их завести. С часами так просто, всегда заранее понятно, что они сделают. И они сообщают тебе о важных вещах, например, когда… Племяшка, тебе что, грустно?
Жуткая правда обрушилась на меня со всей своей разрушительной силой. Если бы дяде среди ночи не приспичило послушать тикание часов, от меня бы осталась только бесформенная изломанная куча тряпья на полу собора. И никого, кроме меня самой, нельзя в этом винить. Затем все мысли смыла волна холода и безысходной пустоты. Кажется, это называют отчаянием. Я вытерла мокрые глаза и только потом заметила, что дядя ждет, что я отвечу.
— Просто… Мне не нравится, что я запуталась, дядя Тулли, — призналась я. — А еще… мне очень холодно.
Дядя поднялся с пола и встал рядом, протянув мне свой пиджак. Я завернулась в него, он оказался уютным и теплым. Дядя как ни в чем не бывало сел рядом, но не слишком близко, затем вдруг потянулся ко мне и коротко похлопал меня по руке, словно успокаивая. На нем была огромная ночная рубашка ниже колен. Оказалось, он тоже босой.
— Думаю, пора рассказать тебе секрет, — вдруг сказал он задумчиво. — Можно ли? Наверное, можно. Даже нужно!
Его голос отдавался легким эхом от сводчатого потолка и понижался до едва различимого шепота.
— Иногда я сам запутываюсь.
Я не удержалась и улыбнулась ему.
— Спасибо, что поделился со мной, — сказала я. Затем моя улыбка померкла сама собой. — Как считаешь, может, не стоит никому рассказывать о том, что я… запуталась?
Дядя Тулли задумчиво покачался взад-вперед.
— Не знаю, не знаю, крошка Саймона. Кому не стоит говорить? Миссис Джеффрис носит нам чай, а Лэйн всегда знает, как будет лучше. Можно спросить у Лэйна…
— Ладно, проехали… — быстро согласилась я. Сейчас я была слишком встревожена и могла разволновать его, что было совсем не нужно. Будем надеяться, что чем меньше он об этом думает, тем реже будет упоминать. — Я могу тебя попросить кое о чем, дядя? Это важно.
Он весь подался ко мне, пронзительно засверкав своими голубыми глазами.
— Можешь довести меня до… комнаты Марианны? Ты ведь знаешь, как идти? Я не хочу больше запутаться или…
Я потупилась, изо всех сил стараясь не разрыдаться. В некоторых вещах очень тяжело признаться даже родному дяде.
— Я просто не хочу совершить еще одну ошибку.
— Да, конечно! Ты права. Тебе нужно вернуться в комнату Марианны. Так и сделаем. Пойдем скорее!
И я поплелась за ним. Он уверенно и споро шагал по извилистым коридорам, подол ночной рубашки хлопал вокруг его худых щиколоток. У двери в комнату Марианны он остановился, покачиваясь на пятках.
— Вот видишь! — счастливо сказал он. — Мы ничего не позабыли. Никаких ошибок!
