приличный промежуток между похоронами супруга и новым замужеством, хотя даже он в глазах общества чаще выглядит непристойной спешкой. И все же за эти полгода многое может произойти – внезапные события, о которых никто и не думал, неотвратимые кары, страдания, отмеренные с коварной точностью!
Погруженный в эти зловещие размышления, я шел рядом с бывшим другом в гнетущем молчании. Луна сияла, как бриллиант, заливая все вокруг серебряным светом. Девушки на морском берегу кружились в танце с возлюбленными под звуки флейты и мандолины; издалека, с другого конца залива, до наших ушей доносился нежный и жалобный напев одинокого рыбака. Вечер дышал красотой, покоем и лаской. Однако я не поддавался его чарам; пальцы мои судорожно сжимались от страстного желания вцепиться в глотку этого лицемерного щеголя, шагавшего рядом со мной со столь безмятежной уверенностью. О святые небеса, если б он только знал! Догадайся он, с кем провел этот вечер на самом деле, – не исчезла бы с его лица эта легкомысленная улыбка? А эта развязная походка и удалая манера держаться уж наверное изменились бы? Украдкой посмотрев на своего попутчика, я заметил, что он тихонько насвистывает мелодию. Но тут Феррари, будто почувствовав мой взгляд, оборвал напев и повернулся ко мне с вопросом:
– Вы много путешествовали, граф?
– Да, немало.
– Скажите, в какой стране мира вы встретили самых прекрасных женщин?
– Прошу прощения, молодой человек, – холодно ответил я. – Деловой уклад моей жизни почти совершенно отдалил меня от дамского общества. Я посвящал внимание и время накоплению богатств, четко уяснив для себя, что золото – ключ ко всему, даже к женскому сердцу, если бы мне понадобился этот никчемный товар. Честно говоря, боюсь, я едва отличаю миловидное личико от физиономии обычной дурнушки. Женские прелести и раньше не сильно влекли меня, а уж в мои-то годы, с моими устоявшимися привычками поздно менять свое мнение о так называемом прекрасном поле – положа руку на сердце, я и не желаю его менять, поскольку считаю благоразумным и выгодным для себя.
При этих моих словах Феррари расхохотался:
– Вы напоминаете мне Фабио! Он твердил точь-в-точь то же самое вплоть до самой женитьбы, хотя был очень молод и не успел обзавестись опытом, который сделал из вас такого циника, граф. Однако же взгляды его изменились быстро, бесповоротно… и меня это даже не удивляет!
– Хотите сказать, его жена так уж восхитительна? – проронил я.
– Не то слово! Такая хрупкая, деликатная красота. Но ведь вы, без сомнения, навестите ее и все увидите собственными глазами? Как друг покойного отца ее мужа…
– Вот еще, с какой стати? – буркнул я. – Меня вовсе не привлекает мысль о знакомстве! Кроме того, безутешные вдовушки редко принимают гостей. Не стану я вторгаться в чужие скорбные размышления!
Не было еще в моей жизни более искусного и удачного выступления, чем эта демонстрация полного пренебрежения, которую я изобразил перед бывшим другом. Чем меньше заинтересованности я проявлял по поводу предполагаемого знакомства с графиней Романи, тем сильнее Феррари рвался представить меня – это меня-то представить! Моей же дражайшей супруге! Итак, он с рьяным усердием принялся за подготовку своей собственной гибели.
– О, вы просто обязаны увидеть ее! – пылко воскликнул он. – Я уверен, она примет вас как особого гостя. Можете поверить мне на слово, ваши почтенные годы и давнее знакомство с родней покойного графа обеспечат вам самое уважительное и любезное отношение с ее стороны! Кроме того, на самом деле она не так уж и безутешна…
Внезапно он замолчал. Мы подошли к парадному входу моей гостиницы. Я пристально посмотрел на него.
– Так значит, не совсем безутешна? – повторил я вопросительным тоном, и Феррари выдавил из себя неловкий смешок.
– Почему бы и нет! – сказал он. – А что здесь такого? Молодая беззаботная женщина, совершенно очаровательная, в самом расцвете здоровья, сил, красоты. Нельзя ожидать, что она будет долго плакать, особенно по мужчине, который ей даже ни капли не нравился.
Мы поднялись по ступенькам.
– Прошу вас, входите! – пригласил я, радушно указывая на вход. – Прежде чем вы уйдете, мы с вами должны распить по бокалу вина. Стало быть, говорите, он ей ни капли не нравился?
Ободренный моим дружеским обращением и приглашением зайти, Феррари почувствовал себя на седьмом небе от радости. Он совершенно размяк и, взяв меня под руку, пока мы вдвоем шагали по широкому гостиничному коридору, самым доверительным тоном промолвил:
– Сами посудите, любезный граф, ну может ли девушка полюбить мужчину, к браку с которым отец принудил ее исключительно ради денег? Как я уже говорил, мой покойный друг был абсолютно равнодушен к красоте своей жены – он был холоден как камень и предпочитал проводить все свободное время в обществе своих книг. Естественно, она его не любила!
К этому времени мы уже добрались до моего номера. Я распахнул перед гостем дверь и, к своему удовлетворению, отметил, что тот с восхищением знатока обводит глазами богато отделанную комнату и роскошную обстановку. В ответ на его последнее замечание я с ледяной улыбкой промолвил:
– А я уже говорил вам, дорогой мой синьор Феррари, что совершенно не разбираюсь в женщинах; мне нет ровно никакого дела до их любви или ненависти! Я всегда считал дамочек чем-то вроде набалованных кошек, которые мурлычут и ластятся, когда их гладишь по шерстке, а если наступить им на хвост – вопят и царапаются. Вот, попробуйте-ка мое «монтепульчано»!
Он принял из моих рук бокал и приложился к нему с видом подлинного ценителя.
– О, как изысканно! – протянул он, наслаждаясь каждым глотком. – А вы здесь по-королевски обосновались, граф! Есть чему позавидовать!
– Полагаю, не стоит, – ответил я. – Зато у вас есть молодость, и здоровье, и, как вы мне только что намекнули, любовь; а она, как утверждают люди, намного лучше богатства. Как бы там ни было, молодость и здоровье хороши всегда и для всех, а в любовь я не верю. Что же до меня, то я просто поклонник роскоши, который выше всего на свете ставит комфорт и непринужденность. На моем веку было достаточно испытаний. Настало время насладиться заслуженным отдыхом, устроив жизнь в согласии с собственным вкусом.
– У вас превосходный и очень практичный вкус! – заметил Феррари, с блаженной улыбкой развалившись без приглашения в кресле среди атласных подушек. – А знаете, граф, я наконец-то к вам присмотрелся; надо думать, вы были неотразимы в молодости! Какая великолепная стать!
Я сдержанно поклонился.
– Вы мне льстите, синьор. Правда, я никогда не считал себя совершенным уродом, но для мужчины важнее не внешность,
