а сила. А ее у меня еще предостаточно.
– Не сомневаюсь, – проговорил он в задумчивости, буравя меня пристальным взглядом. В его глазах промелькнула легкая тень беспокойства. – Странное совпадение. Ваша осанка, рост и фигура… Знаете, я нахожу поразительное сходство между вами и покойным Романи.
Я твердой рукой налил себе немного вина и отпил из бокала.
– Неужели? Рад, что напоминаю вам друга – ведь это же приятное воспоминание? Хотя, если вдуматься, все высокие мужчины похожи между собой, если сложены хорошо.
Феррари задумчиво нахмурил брови и ничего не ответил. Он все еще продолжал сверлить меня глазами, но я без смущения выдержал его взгляд. Наконец мой гость пришел в себя, улыбнулся и допил свое «монтепульчано». Затем он поднялся, готовясь уйти.
– Так вы позволите, я надеюсь, упомянуть о вас при графине Романи? – спросил он самым радушным тоном. – Я уверен, она вас примет, если только вы этого пожелаете.
Я изобразил некое подобие досады и сделал резкое нетерпеливое движение.
– Поймите одно, – сказал я наконец, – мне просто чрезвычайно не по душе бывать в женском обществе. Дамы всегда нелогичны, а их легкомыслие меня утомляет. Однако не будете ли вы так любезны передать графине послание от моего имени, если вас это не затруднит? Прошу прощения, что беспокою вас без особой необходимости; а впрочем, у вас, наверное, не будет возможности встретиться с ней в ближайшие дни?
Он чуть заметно покраснел и нервно переступил с ноги на ногу. А потом, сделав над собой некоторое усилие, ответил:
– Напротив, я собираюсь увидеться с графиней сегодня вечером. Уверяю вас, мне доставит удовольствие передать ей любое приветствие; вам стоит только сказать.
– О, вы меня не так поняли, это вовсе не приветствие, – невозмутимо продолжил я, не без удовольствия отмечая про себя различные признаки беспокойства в его поведении. – Всего лишь короткое сообщение, которое, однако, поможет вам лучше понять, почему мне так хотелось увидеть этого молодого человека, имевшего несчастье скоропостижно покинуть наш мир. Однажды, во времена моей юности, граф Романи-старший оказал мне важную, неоценимую услугу. Я никогда не забывал его доброты (так уж устроена моя память, из нее не изглаживаются ни нанесенные оскорбления, ни вовремя проявленная поддержка), и все эти годы я искал подходящего случая отплатить – пусть даже его родным, раз уж не получилось лично. У меня с собой несколько украшений – можно сказать, бесценных по своей стоимости; я собрал их во время странствий и приберег в качестве подарка сыну моего старого друга – просто как память, в благодарность за милости, оказанные мне в далеком прошлом его семьей. Безвременная кончина молодого Романи лишила меня удовольствия осуществить свое намерение, но, поскольку все эти безделушки мне совершенно ни к чему, я готов передать их графине, если ей будет угодно принять мой дар. Думаю, они в любом случае достались бы ей при жизни супруга – так пусть принадлежат ей сейчас. Если вы, синьор, изложите вдове эти факты и выясните ее пожелания по означенному поводу, буду весьма вам признателен.
– С радостью исполню ваше поручение, – учтиво ответил Феррари. – Нет ничего приятнее, чем быть посланником в таком деле. Красивые женщины любят драгоценности, и кто их за это осудит? Сияющие глазки прекрасно сочетаются с бриллиантами! A rivederci, синьор граф! Я надеюсь, мы с вами будем часто встречаться.
– Вне всякого сомнения, – ответил я спокойно.
На прощание он долго, со всей сердечностью тряс мою руку. Я же, в согласии со своей обычной манерой, отделался коротким холодным кивком. На этом мы и расстались. Из окна своего номера я наблюдал, как он размеренным шагом спускается по ступеням отеля и уходит по улице. Как же я в этот миг проклинал беззаботную походку предателя! Как ненавидел эту развязную грацию! Гордая посадка его головы, точно высеченной из мрамора для музея, плавная линия плеч, уверенная поступь, самодовольный блеск во взгляде – все кричало о напыщенной самоуверенности и вере в лучезарное будущее, которое ждет его по истечении шести месяцев лицемерного траура после моей «безвременной кончины».
Вдруг посередине пути Феррари зачем-то остановился, обернулся и снял свою шляпу, позволяя свежему бризу овеять лоб и волосы. Лунный свет упал на его лицо, повернутое в профиль на фоне темно-синего небесного бархата, и озарил его до последней черточки; в эту минуту оно походило на драгоценную камею самой тонкой работы. Словно завороженный, я впился в него глазами с угрюмым любопытством и восхищением; вот так же охотник смотрит на затравленного оленя, в испуге замершего при виде ножа у своего горла. Негодяй уже был в моей власти – сам устремился в искусно расставленную мною ловушку. Отныне его судьба зависела от человека, в душе которого не осталось ни проблеска милосердия. Предатель ровным счетом ничего не сделал и не сказал такого, что могло бы заставить меня поменять свои планы. О, если бы он проявил хоть капельку нежности, рассуждая о Фабио Романи, своем ближайшем друге и благодетеле, если бы почтил мою память хоть одним теплым словом, если бы, наконец, хоть как-то выразил сожаление о моем раннем уходе – я, возможно, пощадил бы его отчасти и даже смягчил бы кару, перенаправив основной удар на изменщицу. Мне ли было не знать, что из этих двоих куда более тяжкий грех совершила она, моя вероломная супруга. Сохрани она в душе хоть искру самоуважения, никакая запретная страсть в мире не посмела бы запятнать ее честь. А потому хотя бы призрачный проблеск угрызений совести, хотя бы легкий намек на доброе воспоминание обо мне, якобы скончавшемся друге, – что угодно из этого склонило бы чашу справедливости в его пользу. Даже несмотря на предательство, я бы учел то, что жена сама толкала Феррари в объятия греха, и тогда пощадил бы жалкого негодяя, избавив его, по крайней мере, от лишних мук. Но нет! Я не увидел ни проблеска, ни намека, не услышал ни слова – следовательно, не получил ни единого повода для милосердия… И, знаете, меня это даже радовало! Все эти мысли вихрем проносились в моей голове, пока я смотрел из окна, как он там стоит с непокрытой головой, весь облитый лунным сиянием, задержавшись на полпути… куда? Разумеется, прямо к моей супруге! Куда же еще? В чем в чем, а в этом можно было не сомневаться. Феррари спешил осушить слезы бедной одинокой вдовы, утолить ее сердечную боль – добрый самаритянин, ни дать ни взять! А потом он тронулся дальше и постепенно растворился в вечерней мгле. Я преследовал взглядом его
