Свет танцевал, и казалось, что фрески на стенах оживают. Чуть двигаются, смотрят на собравшихся с высоты.
Ноздрей моих касался аромат, густой пряный запах ладана. Столь привычный для служителей культа, но не для меня и простых бойцов, которые собрались под сводами храма. Этот мощный, основной запах смешивался с другими. Воск, который выгорал и таял, немного дыма от горящих свечей, а еще — цветы. Несколько икон были украшены простыми полевыми цветами, достаточно свежими, видимо, собранными сегодня.
Перевороты, интриги, убийства, одного узурпатора скидывает другой, а потом его смещает тот, кто не хочет садиться на трон и требует созвать Собор всей земли Русской. Да, все так — время течет, события происходят, но служба идет своим чередом. Служки в храме делают то, что должны. Нужны цветы — значит они будут.
Патриарх замер у алтаря. Он сам зажег несколько свечей, установил их в алтарной зоне.
И…
Началось. Гермоген призвал нас всех к молитве. Произнес слова, говорящие о смирении, о борьбе с грехом и теми, кто несет его в своем сердце. О праведности и честности, о богобоязненности и аскезе. Начал читать какой-то псалом, который был мне незнаком. Писания-то я не читал. Так, полторы молитвы наизусть знал, и то из детства это знание досталось. Воззвал и прославил громко Господа и Богородицу.
И здесь к словам Гермогена подключились дьяки. Они запели, завели своими мощными голосами речитативное пение священных текстов. Собравшиеся за моей спиной пытались подключиться, тянуть вместе, но получалось у них явно невпопад. Все же, христолюбивое войско мое хоть и было все полностью, кроме Абдуллы, которого я оставил снаружи за порядком присматривать, христианским, культуры молиться вот так у них не было. Все они преимущественно с пограничья. Там церковки маленькие. Идут туда люди одухотворенные, но не всегда могут совладать с паствой и настроить ее верное и четкое следование каноническим традициям. И так выходит, что в каждом приходе оно чуть по-своему служится. Да и книги различаются, и батюшки, стоящие во главе приходов, каждый на свой лад действует.
Поэтому у простого люда зачастую, хоть и глубокая вера, но сильно отличающаяся в каноне от той, что в самых основных соборах столицы в массы несется. Отсюда и реформа, которая через полстолетия будет в известной мне истории, и раскол. Потому что не все согласятся с единым устоем. Для них уже сложился некий канон, свой собственный — а нарушение его, это отказ от прижившейся традиции.
Я тоже пытался попадать в такт, как и Богдан и Пантелей. Но уровень молитвы и пения у нас был примерно одинаковый.
Хор замолчал также резко, как затянул. Гермоген начал читать какой-то священный текст. Речитативно, красиво, громко. Звук отражался от стен собора, от его сводов, разносился эхом. А я дивился. Как же такой старик, в котором и сил-то с виду было раз и обчелся. Даже не раз-два. А мог он вот так громогласно вещать на такую массу людей.
Дьяки, спустя краткое время, вновь поддержали своего владыку и громогласно запели уже все.
Паства начала вновь подстраиваться, креститься, кланяться.
Дальше в дело пошли молитвы. Прославлялись в них в первую очередь Господь и все ангелы его, все воинство небесное. Богородица, Иисус, и святые угодники. Отдельно молитва была прочтена о святом Георгие, что меня несколько удивило. Но видимо патриарх решил, раз здесь собрались люди военные, то стоит ввести такое в службу. И он в этом не прогадал. Люди повторяли, кланялись шептали губами.
А патриарх, подняв кадило, и кропило, двинулся прямо в толпу. Люди расходились, пропускали его. Хоть и многолюдно было в храме, народу-то много пришло, но как-то теснились. А он шел невероятно величаво. Говорил слова молитвы, а хор за его спиной, в алтарной зоне, тянул и поддерживал его.
Я всмотрелся в свое воинство, чуть повернувшись, наблюдая и за Гермогеном.
Не удивительно, у многих на глазах блестели слезы. Многие были невероятно воодушевлены и смотрели на происходящее широко раскрытыми глазами.
Патриарх завершил свой ход, вернулся обратно. И священное действо двинулось к своему завершению. Он начал благословлять нас. Говорить, что великое дело делает войско христолюбивое. Что стоит оно на защите веры православной и земли Русской. Что негоже ляху, шведу, немцу и татарину топтать ее и мы, как те, кто может защитить ее, несем в себе силу освободить ее от поругания.
На удивление ни слова не сказано было о царе и о боярах, о высших чинах знати. Патриарх построил свою финальную речь так, словно обращался к святому войску и наставлял его на великие дела. Благословил на ратный подвиг.
— Аминь! — Прозвучало в очередной раз. И все замерло.
Служба окончилась, но люди стояли, замерев и не веря своим глазам и ушам. Для них это было невероятно. Уверен, каждый из моих служилых людей запомнит это на всю свою жизнь.
Но, все же постепенно нужно было начинать расходиться.
Я, перекрестившись и поклонившись неглубоко в очередной, уже неведомо какой раз, показал телохранителям своим, что пора двигаться. Они неловко, как-то неуверенно пошли вслед за мной.
Народ в целом был слегка заторможенный, воодушевленный, рассеянный. Тяжелый день и служба в таком невероятном месте давала свой эффект.
А значит…
Чуть замедлился. Дело опасное, здесь же в толпе могут не только свои быть. Сотен много, да люди друг к другу примелькались, но далеко не факт, что в лица друг друга знают. Да и переодеться местным служителем, который за свечами, например, следит — тоже можно. Смешаться с толпой. Пока мои рты разинули, двое или трое могут провернуть нападение. Что-то по типу того, что уже в Воронеже было. Только там на паперти, а здесь… Здесь логичнее прямо в храме заколоть меня.
Только вот кому оно нужно? Мстиславский мертв. Иезуиты — если только они.
Всмотрелся. Понять сложно, но давай, Игорь. На кону жизнь. Людей слишком много.
— Пантелей, Богдан. — Проговорил холодно, толкнул обоих ненароком, чтобы особо приметно не было. — В оба глаза смотреть. Чую недоброе.
Они оба словно из сна вывалились. Здесь же как-то собрались.
— Какая же тварь… В таком месте. — Сквозь зубы прошипел казак.
Через секунду Пантелей прогудел.
— Думаю вон, слева.
Я тоже уже туда смотрел.
Какой-то паренек двигался ловко через толпу, слишком ловко для моих восторженных бойцов, огибая их.
— Он на тебе. Скорее их два или три.
— Понял. — Одними губами ответил Пантелей.
Мы не спеша шли к выходу. А я вглядывался в толпу. Если кто-то идет слева, то и справа должен быть, а еще — отвлекающий маневр. Он обязательно случится. Просто обязан. Без этого никак.
— Ты чего творишь! Ирод! — Вдруг раздалось чуть за спиной, вне поля зрения. Но довольно далеко. Это обманка.
Раздался громкий звон. Что-то рухнуло. Люди закричали, и сразу стало ясно: туда смотрят все. Но не я и мои телохранители, и не те, кто решил напасть.
Двое. Зашли с разных сторон. А может третий еще, со спины. Хорошо работают, опытные черти.
Здесь один из моих служилых вдруг повернулся к идущему на нас справа и громко так спросил, негодующе.
— А ты кто такой? Ты же не из наших…
Вряд ли боец понимал, что раскрыл убийцу. Скорее просто возмутился, что мимо него кто-то лезет и мешает восторженно наслаждаться самим видом и мощью храма. Но, это привлекало к пытавшемуся действовать незаметно внимание. Он на миг потерялся.
Завертелось.
Пантелей в своей невероятной и нехарактерной для такого массивного тела скоростью рванулся в сторону. Туда, куда я ему показал.
— Богдан, спину прикрывай! — Выкрикнул сам.
Видел как тот, что шел слева, начал выхватывать пистолет. Вот это самое неприятное. Уверен, он основной. План они состряпали шикарный. Один отвлекает массы, а может, и меня. Не знали же они, что я готов буду к их работе. Дальше еще один, на которого мой богатырь налетел, кидается в бой. Мы все поворачиваемся, и тут мне прямо в спину разряжают пистолет. Но уверен, есть еще один на подстраховке.
