белых бвана. Понятно, что никто не сохранит жизнь данному животному. Над ним бы немного и почти беззлобно бы поиздевались и по тихому расстреляли. Но такое поведение? Такая дерзость! Да кем он себя возомнил? Этот дикарь!
— Вы убьете меня, — солдат говорил уже не крича, а с ледяным, абсолютным презрением. Пользуясь тем, что французы стояли будто парализованные, никто не ожидал такой дерзости. Он использовал время, те доли секунд, что у него еще оставались. — Но мои братья по оружию продолжат сопротивление. И переломят хребет вашей армии, как лев ломает хребет гиене. Удержим! Мы обязательно удерж…
Однако он не успел договорить. Ярость, смешанная с невыносимым унижением, затопила сознание Анри. Алый туман застила ему глаза. Майор даже не помнил, как выхватил пистолет. Один выстрел, два, три выстрела. Глухие хлопки прозвучали как далекие хлопки дверей. Сразу же, как к Лефевру вернулась возможность двигаться…
Тело солдата Федерации дернулось и рухнуло на землю. Он упал рядом с той самой монетой, которую Анри швырнул ему под ноги. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Анри. Он смотрел на тело, на кровь, растекающуюся по пыльной земле.
— Убрать эту падаль, — прошипел он, едва двигая губами. — Самооборона. — Коротко проговорил майор. Никто не просил его оправдываться. Да и кто бы осудил за военное преступление (убийство раненного) своего командира? Французы не видели в противнике равных, тем более людей, они даже не признавали за солдатами первого армейского корпуса Федерации, что они солдаты. Так дикари, фанатики, обезьяны, что бояться своего диктатора больше, чем пулеметы и пушки их доблестного полка. Сам факт, что их командир майор Лефевр Анри решил оправдаться за убийство «мартышки» — это шокировало еще больше…
Потому никто не двинулся с места. Его люди смотрели на своего командира не с осуждением, а с холодным, почти животным страхом. В их глазах читался вопрос, а «они что тоже люди», ведь это неожиданное и так неловко брошенное оправдание — «самооборона», именно оно парализовало его людей…
Анри развернулся и ушел в свой блиндаж, не оглядываясь. В ушах у него стояло эхо выстрелов и тихий, уверенный голос: «Мы удержим».
И впервые майор Анри Лефевр, профессионал и ветеран, почувствовал не просто ярость. Он почувствовал ледяной, липкий ужас. Он воевал не с армией. Теперь Лефевр понимал это отчетливо точно. Анри воевал с целым народом, для которого будущее страны было дороже собственной жизни. И против такой веры все его «Миражи» и легионеры были бессильны.
* * *
Тем временем в небе над самой границей разыгрывалась другая драма. Французское командование, взбешенное упорным сопротивлением, решило нанести демонстративный удар. Целью был выбран не просто военный объект, а Стальной Город — столица.
Для этого командование ВВС подняли в воздух ударную группу из восемнадцати самолетов: целых двенадцать «Вотуров» под прикрытием шести «Миражей». Расчет был на скорость и высоту. Французы не ожидали встретить серьезного сопротивления так далеко от линии фронта.
Однако офицеры штаба ВВС французов просчитались. Часовой механизм обороны Федерации был уже запущен и работал не хуже, чем легендарные швейцарские часы.
Первыми как и положено противника заметили радары дивизионов ПВО. Данные мгновенно поступили на командный пункт зенитно-ракетного центра, оснащенного новейшими советскими системами ПВО С-75. В свое время Верховный Председатель не мало копий сломал в кабинете министров продавливая эту надо сказать недешевую новинку у своего правительства. Федерации пришлось отказаться от закупки нескольких заводов, но новейшие С-75 поступили на вооружение его страны…
«Цели идут курс противника предположительно на столицу. Дистанция сто двадцать. Прошу дать разрешение на захват целей?» — Поступил запрос в командный центр.
«Захват целей разрешаю. Дивизиону „А“ — работать по бомбардировщикам. Дивизиону „Б“ — держать на прицеле истребители противника». — Последовал незамедлительный ответ.
«Дивизион „А“ цели захвачены, прошу разрешение на уничтожение». — Последовал отчет в командный центр.
«Дивизион „Б“ цели захвачены, прошу разрешение на уничтожение» — Продублировали запрос в командный центр.
" Разрешено, уничтожение подтверждаем". — Было моментально принято решение в командном центре.
Воздух немедленно пронзили белые стрелы ракет ПВО, что ушли в небо. Пилот одного из «Вотуров», не успев ничего понять, превратился в огненный шар. Второй, тяжело поврежденный, начал терять высоту. Строй бомбардировщиков нарушился. А ракеты продолжали искать свои цели, стали вылетать тепловые ловушки, пилоты показывали чудеса управления машинами совершая немыслимые маневры дабы сохранить свою жизнь.
«Миражи» прикрытия попытались найти невидимого противника, но время было упущено… Второй дивизион уже работал по самим истребителям…
С ближайшего аэродрома поднялось дежурное звено МиГ-21. Ведущий — капитан Дембеле уверено вел своих «Соколов». Его пилоты не имели боевого опыта, точнее только нарабатывали его в этой войне, но их навыки были отточены до автоматизма. Они были частью того самого «порядка». Того самого, что бьет класс. Да ведомые Дембеле, как и сам капитан никогда ранее не воевали, до начала известных событий. Но часы и часы тренировок, десятки, а затем и сотни часов налета. Они были хуже, чем французские пилоты в смысле опыта, но более плохими пилотами точно не были. Чтобы не трещала пропаганда Парижа, о дикарях и «обезьянах» на своих радио-частотах…
«Соколы», используя данные наведения с земли, зашли «Миражам» со стороны солнца. Короткая, яростная схватка на виражах. Один «Мираж», пойманный в хитрую ловушку Дембеле, вспыхнул от очереди из пушек. Второй, уворачиваясь от атаки, вышел из боя с повреждениями.
Оставшиеся «Вотуры», побросав бомбы на случайные цели, дали полный газ и стали уходить. Прорыв к столице провалился. Ценой одного сбитого МиГ-21 Федерация в очередной раз доказала: их небо — не беззащитно.
* * *
Поздней ночью я наконец-то переступил порог своего дома. Восемнадцать часов… Восемнадцать часов, вырванных из пасти войны, которая пожирает время с ненасытностью прожорливого зверя.
В гостиной горел один торшер. Мягкий свет падал на Наташу. Она сидела в кресле, а на ее коленях, уткнувшись лицом в ее плечо, всхлипывал наш четырехлетний сын, Саша. Жена не просто успокаивала его — она говорила с ним тихо и строго. Как с маленьким солдатом, попавшим в трудную ситуацию.
— Саша, ты должен быть храбрым. Твоя работа сейчас — слушаться маму и крепко спать.
Ее голос был ровным, но я слышал в нем ту же усталость, что въелась и в мои кости. И бездну тревоги, которую она ни за что не показала бы сыну. Она подняла на меня глаза, и я прочел в них все, о чем мы не говорили вслух.
— Папа! —
