удара прутом или плетью, поняла, что натворила.
Дорога до кабинета отца, который находился в восточном крыле здания, занимала не меньше десяти минут спокойным шагом, но коридоры были пусты, и я неслась по ним так, что сердце колотилось. Думаю, будь я побольше, силой моего удара можно было бы вынести дверь, вместе с косяком и навесами, но она лишь распахнулась, громко звякнув металлической ручкой о обитую деревянными панелями стену.
Отец стоял у окна, по которому тонкими струйками стекали ручейки, и наблюдал молча. Я знала, что окна его кабинета выходят на «позорную площадь», подбежала к нему и, потянув за рукав, чуть не плача выпалила: «Это моя вина. Моя идея. Я уговорила их пойти туда. Пожалуйста, отец, ты должен дать приказ прекратить это».
Дальше я плохо помню, а может, просто мне тяжело передать словами. Отец смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, что-то кричал об ответственности, но я слышала лишь то, что Ник из-за моей глупости пострадает еще больше.
Помню, как сквозь слезы я просила меня простить. Дальше все подернуто расплывчатой дымкой.
Стук дождя, в несколько раз увеличенный эхом от камерной площади, звуки хлыста, раздававшиеся из приоткрытой форточки, и мои собственные рыдания. Помню, как дотронулась до его руки, а в следующую секунду эту рука уже хлестанула меня по лицу, отчего я упала, ударившись головой о массивный письменный стол.
Когда он вел меня по каменному коридору в медпункт, крепко схватив за локоть, произнес только: «Если спросят, что произошло, скажешь, упала с лестницы». Так я и сделала. Но в душе у меня в тот момент что-то умерло.
Я решилась прийти к Нику в палату лишь спустя два часа. Резкий и пряный запах лекарств и дезинфицирующих средств ударил в нос, так что я перестала дышать, спасаясь от приступов подкатывающей тошноты.
Он сидел на кровати, по-турецки сложив ноги, ведь лежать не мог. На его спину я даже смотреть боялась, но видно было, что она вся измазана и замотана белыми стерильными бинтами. При виде меня он отвернулся и уставился в стену.
— Думаю, теперь мы в расчёте, — не поворачиваясь, произнёс он. В его голосе послышался укор. — Прости, но ты не оставила мне выбора. Как я ещё мог отреагировать тогда? К тому же я не думал, что ты обидишься, что я типа украл твой первый поцелуй. Но если тебе станет легче, то это был и мой первый поцелуй тоже. — Наконец он повернулся, решившись посмотреть на меня. В его глазах была какая-то сила и серьезность, словно он на десятилетие старше, чем кажется. — Обещаю, никогда больше так не поступлю. Мир?
Он ожидал моего ответа, а я не могла произнести ни звука. Села рядом и хрипло ответила: «Мир». Но пожать руку не смогла, потому что обе его кисти тоже были перемотаны, и я не знала почему.
Он посмотрел мне в глаза и, скользнув взглядом по синяку на скуле, спросил:
— А что случилось с тобой-то?
Я с трудом сдерживала слезы, хотя осознание произошедшего накрыло гораздо позже. Но тогда выдавила из себя заученную фразу, повторенную уже много раз медсёстрам в блоке: «Я упала. С лестницы».
На секунду в его глазах проскользнуло разочарование. Ник не поверил, я могла прочитать это предельно ясно. А потом отвернулся и, укладываясь животом на тонкий матрас, обтянутый серой выстиранной простыней, произнес: «Я тоже часто падал. С лестниц». И больше не сказал ни слова.
Теперь ты понимаешь, Тай, почему я не хочу возвращаться? После того лета я ни разу не приезжала на каникулы к отцу. А нужно ли? Я до сих пор не уверена, что простила его за тот случай.
Я пыталась. Честно пыталась. Пару месяцев назад позвонила ему. Сама. Хотела поделиться новостью, что мой рассказ опубликовали. Но отец сказал, что пора заканчивать заниматься ерундой. Когда я уже собиралась бросить трубку, с той стороны раздался звук открываемой двери (я до сих пор помню, как громко она бьется о стену). Забавно, но это оказался Ник. Отец, тут же забыв про меня, принялся отчитывать его. Видимо, это было важнее, и я с облегчением выдохнула, избавившись от необходимости выслушивать очередную нотацию. Именно тогда я поняла, что как бы мы не ругались, Ник всегда меня спасает. Даже когда не хочет, даже когда сам не знает об этом, словно карма у него такая, забавно да?
Теперь ты знаешь всю историю, почему я не хочу возвращаться, Тай. Может, что-то изменится, и я когда-нибудь приеду, но не сейчас.
Надеюсь, с вами все нормально и письмо дойдёт без опозданий, а то в последнее время бесконечные забастовки сказались на скорости почты.
Надеюсь услышать тебя снова, пиши
Обнимаю вас всех, Виола.
Не могу поверить! У меня дрожат руки, а тело трясет, словно окатили ледяной водой.
— Виола! Ты готова? — раздается голос Шона снизу. Я вздрагиваю. Быстро складываю письмо, засовываю его в карман и выскакиваю из комнаты. Несусь на первый этаж, перепрыгивая через две ступеньки, и пинком открываю дверь кухни.
Ник сидит рядом с Артом, перед ними на столе разобранное оружие. Я хватаю пластиковую перечницу — первое, что попадается под руку, — и швыряю в его голову, попадая точно в цель! Она с силой врезается в его макушку, отскакивая, отчего Арт инстинктивно пригибается. Глаза Ника вспыхивают от шока и замешательства.
— Какое ты имел право скрывать это?! Ты трусливый лицемер! Мерзкая ханжеская дрянь!
— Какая-какая дрянь? — осторожно уточняет Арт.
— Не перебивай! — кричу я, на ходу придумывая, чем бы еще запустить. Замахиваюсь кухонным полотенцем, но Ник хватается за второй край и резко дергает на себя, так что я падаю на стол. Пули рассыпаются на пол, словно металлический град.
— С ума сошла?
Ледяные глаза пылают самым черным пламенем, и я замечаю, как его бровь нервно дергается. Он пытается сдержать гнев. Я отпускаю полотенце и, достав из кармана письмо, бросаю его перед собой (хотя мечтаю швырнуть Нику в лицо, но все же не решаюсь).
— Откуда оно у тебя, ведь я писала ему?
— Ты копалась в моих вещах? — сердито смотрит Ник на меня.
— По крайней мере, я ничего не прячу, как некоторые!
— Да какое ты имела право лезть в мою жизнь? — его голос повышается.
— Я бы не стала, но ты сам объявил мне войну!
— Ты возненавидела
