спальню, открываю первую страницу. «Любовь и предательство». Подойдет, скоротать пару часов и отвлечься.
Сквозь окно прорывается уличный мрак и, устроившись на подоконнике прямо под светильником, я погружаюсь в книжку, но спустя пару минут понимаю, что читаю один и тот же абзац уже в третий раз. Длинные предложения никак не желают укладываться в голове, а мысли бумерангом возвращаются к Таю, заставляя снова и снова задаваться вопросом, почему я вернулась к отцу. Ведь писала, что никогда не приеду обратно. Записанная в письме история вошла в меня, как стрела, и теперь, застряв внутри, не дает вдохнуть без боли.
Окончательно убедившись в бесполезности затеи с чтением, я захлопываю книжку и собираюсь пойти спать, но останавливаюсь возле лестницы, прижимаясь щекой к стенке. Ник сидит в гостиной, закинув ноги в кресло, на коленях у него тоже книга, только в отличие от меня, он ей полностью поглощен.
— Что читаешь? — вырывается до того, как я успеваю себя остановить, ведь мы теперь не разговариваем.
Ник стягивает капюшон и бросает на меня взгляд исподлобья.
— Опять ты, — ворчит он. Не слишком рад меня видеть, но и удивленным не выглядит тоже.
— Опять я.
Темные брови изгибаются дугой, когда я присаживаюсь на диван напротив. Теперь я вижу, он не читает, а рисует, используя медицинскую энциклопедию как подставку под блокнот. Определенно, это не то, что я ожидала.
Ник отодвигается, поправляя книгу, чтобы я не смогла разглядеть, чем он занимается. Но я уже все видела. Он явно не хочет ни с кем разговаривать, и не то чтобы я его обвиняла.
Я беспокойно выкручиваю пальцы, прежде чем продолжить, потому что в голове словно из ниоткуда, из возникшего между нами напряжения и дрожащего натянутой струной воздуха, рождается граничащая с сумасшествием идея. Безумная, как и мы оба, но я цепляюсь за нее, как за канат, заброшенный в глубокую яму.
Ник был прав насчет нашей схожести. Есть лишь один человек, которому я могу рассказать все сейчас. И он поймет. И даст Бог, чтобы моей смелости и способности убеждать оказалось достаточно.
— Ты рисуешь? — осторожно спрашиваю, выдержав паузу.
— Нет, — отрезает Ник, пристально сосредоточив взгляд на книге и даже не поворачиваясь в мою сторону.
Что ж… Исчерпывающе.
Он снова уходит в себя, куда мне точно нет дороги. «Пока», — мысленно поправляю я.
— Не знала, что ты умеешь.
Ник кривится. Я действую ему на нервы, и это ясно как божий день. Он отодвигается, явно не желая, чтобы его беспокоили. Я же опускаю глаза и смотрю на остывший кофе на столике и лежащий рядом бумажный пакет с логотипом пекарни, в которую мы заглядывали пару дней назад.
— Это у тебя круассан?
— Да.
— Можно? — медленно веду я свою игру. Ник не хочет продолжать беседу. Но я не намерена отступать. Нужно лишь правильно забросить крючок. — Круассан называют королем английской выпечки!
Ник недовольно хмыкает:
— Это французская выпечка, вообще-то.
«Великолепно! — думаю я, ухмыляясь. — Не только ты умеешь читать других, засранец!»
— Они еще в восемнадцатом веке появились, в Париже. Это вы, англичане, только и можете похвастаться разве что мерзким склизким пудингом, — сердито цедит Ник, будто не мы виноваты в наших бедах, а европейские пекари. Я едва сдерживаю улыбку.
— А как же Баноффи, Трайфл, булочки Челси? — предлагаю я.
— Вряд ли за пределами Британии кто-то знает, что означают эти слова. А Бриошь, Макарон, да в конце концов французский багет — их знают в любой точке мира.
Я пытаюсь всеми силами сохранить серьезное лицо, открываю книгу и, изобразив поражение, делаю вид, что собираюсь читать. Теперь мы оба молчим.
— Можешь взять половину, — спустя пару минут внезапно предлагает Ник, толкая пакет через стол. — В качестве извинения.
Мой рот открывается и замирает. Я поднимаю глаза, надеясь поймать его взгляд, но он сосредоточенно что-то царапает карандашом на бумаге.
— Извинения? — не поверив собственным ушам, уточняю я. — Это что-то новенькое. Если честно, Ник, последнее время ты заставляешь меня волноваться, а это говорит о многом, потому что я вроде как уже привыкла к твоим закидонам. Если ты сейчас еще и в сожалениях рассыплешься, я решу, что мир совсем сошел с ума.
Он поднимает руку, негласно затыкая мне рот.
— Успокойся. Я не собираюсь душу тебе изливать. Просто хочу сказать, мне жаль.
— Что скрыл от меня письмо?
— Что был таким засранцем в детстве.
— Ты и сейчас не сильно изменился.
Кажется, Ник пытается сдержать улыбку.
— А ты не умеешь принимать извинения.
Судя по всему, это не вопрос.
— А ты не умеешь как следует извиняться, так и будем констатировать очевидное? — Я беру круассан, откусываю огромный кусок и бормочу, даже не пережевав: — Вообще-то я по делу пришла.
Ник поднимает на меня глаза. Под ними залегли глубокие тени то ли от недосыпа, то ли от постоянного самокопания. Он откладывает блокнот в сторону, явно заинтересованный моими словами.
— На конверте есть адрес, — торопливо выкладываю я, стряхивая с груди крошки. — Тай снимал почтовую ячейку в городе, где расположен тот самый Эдмундс. И я подумала, может, стоит съездить туда и проверить? Глупо не использовать эту возможность.
Ник вырывает из блокнота лист и, скомкав его, бросает в камин. Огонь тотчас принимается поедать свежую добычу, а я с сожалением понимаю, что так и не узнала, что именно Ник рисовал.
— Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — произношу я так быстро, словно одно длинное слово.
— Зачем?
— Ты мне должен.
— Смешно. Оформи письменную жалобу.
Я впиваюсь в него взглядом, рассчитывая на то, что мне перепадет хоть капля раскаяния или сожаления, но тщетно.
— Я не могу объяснить, — добавляю неуверенно. — Это понимание рождается внутри, словно я просто знаю, что должна так поступить, без причин и мотивов. Как птицы чувствуют, что с приходом холодов нужно лететь на юг. Кажется, он хочет, чтобы мы поехали туда…
— Кто хочет? — перебивает Ник.
— Тай.
— Тай?
Потрясение и замешательство проносятся на его лице.
— Ты спятила?
— Ничуть.
— Дай я подумаю. — Он заправляет карандаш за ухо, так что из-под волос остаётся торчать только ярко-зеленый ластик и, словно прикинув в голове варианты, твердо произносит: — Нет.
—
