я. В его глазах недоумение. — Мы с тобой были в городе совсем недавно. Ты же сам говорил, нужно меняться, чтобы нас сложнее было запомнить, иначе это не безопасно.
Шон запускает руку в волосы, оставляя на них несколько паутинок, и, кивнув, все-таки соглашается. Я обнимаю его, убирая пыль с головы, а он целует меня в висок.
— Ты права. Ну возьми тогда кого-то из парней, — пожимает он плечами.
Я бросаю на Ника полный скрытого смысла взгляд. Но он, вместо того, чтобы помогать, неспешно откидывается на стуле, словно в его маленьком театре наконец состоялась премьера, и молчит.
«Ну же! Скажи что-нибудь!» — мысленно прошу я. Его спокойствие начинает действовать на нервы. Не дождавшись поддержки, набираю воздуха в легкие и делаю выпад:
— Даю тебе последний шанс искупить свою вину за выходку с письмом! — не без удовольствия глядя на стоящую на столе перечницу, треснувшую пополам после вчерашнего столкновения с его головой. Сидящий рядом Арт на всякий случай отодвигается.
— Только если будешь всю дорогу молчать.
Шон с Артом возвращаются к своим делам, словно удостоверившись, что между нами все как прежде. А я мысленно аплодирую себе за находчивость.
— Быстрее только! Не собираюсь ждать вечность!
Ник подхватывает с подоконника ключи. Последние слова он выкрикивает мне в спину, потому что я уже бегу по коридору наверх, за сумкой. Закрыв за собой дверь спальни, я прижимаюсь к ней спиной. Все это неправильно, но я не могу иначе. Прости, Шон.
***
Прохладный влажный ветер треплет волосы, и я прячу их под шарфом. Ник стоит напротив машины угрюмый и мрачный. Его плечи подняты, руки засунуты в карманы куртки, а из-под тонкой серой шапки торчит черная прядь.
Увидев меня, он недовольно произносит:
— Аптека? Ты серьёзно? Могла бы найти причину повесомее!
Вообще-то я ожидала, что он как обычно будет недоволен, но раз уж такой умный, мог бы и помочь.
— А что тебя не устраивает? — складывая руки на груди, спрашиваю я, стараясь казаться невозмутимой.
— А то, что до Эдмундса три с половиной часа пути, — отвечает он и, словно смирившись со своей долей, жестом показывает, чтобы я садилась в машину.
Ох. Тут я действительно просчиталась.
Мы выезжаем с парковки, я прижимаюсь щекой к окну и смотрю в боковое зеркало, наблюдая, как дом постепенно растворяется в белой дымке. Снежные хлопья постепенно превращаются в дождь, стекая дорожками по стеклам. Обогнув лесной массив, мы выезжаем с проселочной дороги на трассу. Чистое безумие — разъезжать по стране, когда тебя ищут. А возвращаться в город, из которого ты еле ноги унес — и того хуже. Кажется, Ник это тоже осознает. Он молча ведёт машину, а я смотрю на него, пытаясь понять, что заставило его согласиться. Одно дело задумать побег, другое — его осуществить. В желудке поселяется паника, и я начинаю барабанить ногтями по окну. Лак совсем слез, оставив после себя матовый белесый след. Теперь эти мелочи кажутся такими глупыми и несущественными.
— Чего ты так дергаешься? — не выдерживает Ник.
Ногти резко царапают стекло, по спине проносятся мурашки.
— Ради всего святого, прекрати, — поворачивая на перекрестке, раздражённо цедит он, косясь на мои пальцы, вновь отбивающие мерный ритм.
Я разворачиваюсь к Нику лицом, стараясь утихомирить бурю внутри.
— Мы не обсудили самое важное.
— И что же? — он смотрит на меня таким взглядом, словно говорит: «Ну же, удиви меня».
— Что именно мы скажем Шону, когда вернемся.
— Правду, — пожимает плечами Ник. — Что ты попросила меня найти парня, на которого собралась променять Рида, несмотря на кольцо на пальце и статус «вроде как» помолвленной. — Довольный произведенным впечатлением, он ухмыляется и, покосившись в мою сторону, добавляет: — Шон переживет.
Я фыркаю:
— Он-то переживет, а вот переживешь ли этот разговор ты?
Ник бросает на меня взгляд с раздражающей усмешкой.
— Если тебе станет легче, то меня трижды пытались пристрелить, но, как видишь, не вышло, — произносит он и снова утыкается в дорогу. — Именно столько пулевых отверстий я насчитал на своем теле. Три, кажется, счастливое число, нет? — хмыкает он, и сквозь его обычную сосредоточенность внезапно прорываются легкая непринуждённость и какое-то мальчишеское разгильдяйство. Все в нем вроде совершенно обычное, кроме выражения глаз. Несмешливого и одновременного серьезного, как будто он знает все лучше всех, и ты ничего не сможешь с этим поделать, только смириться. И как же это меня раздражает!
Я отстегиваю ремень, потому что кажется, он вот-вот меня задушит, и, отворачиваясь обратно к окну, произношу:
— Историю сочинить не сложно. Нужно просто представить, как могло бы сложиться на самом деле, и добавить побольше подробностей. Мы скажем, что на выходе из магазина мне внезапно стало плохо. Прямо возле отдела с садовыми гномами, заборчиками и удобрениями, меня накрыло воспоминание, как Тай просит о помощи, и увидела я его именно в Эдмундсе. После этого мы не могли туда не поехать.
— Как романтично! — язвит Ник. — И место подходящее — потерять сознание, упав на кучи из компоста! Рид никогда не поверит в этот бред.
— Ты подтвердишь мои слова, — так уверенно заявляю я, что Ник чуть не заходится хохотом.
— Обязательно, Морковка, и в конце добавлю, что вытаскивать тебя из навозной кучи — лучшее из переживаний в моей никчемной жизни.
«Морковка?»
— Твое чувство юмора еще отвратительней, чем характер, — бормочу я, стискивая зубы и складывая руки на груди. Ник резко выворачивает руль, так что меня прижимает к двери и я ударяюсь о нее плечом. Вот же гад! Подумав «зря мы это затеяли», пристегиваю ремень обратно, с ужасом осознавая: именно эта фраза станет лейтмотивом всей нашей поездки.
Осколок 10. Газеты
— Приехали, — тихо говорит Ник, и я отстегиваю ремень. Внутри бурлят противоречивые чувства, вызванные этим местом. Волнение и страх, интерес и странная воодушевленность, как будто я повстречала старого знакомого, которого не видела много лет, и пытаюсь вспомнить его, но никак не могу.
После мрачного письма я ожидаю увидеть, как минимум, каменную крепость с решетками на окнах и колючей проволокой по периметру, но, на удивление, все здесь выглядит совершенно безобидно. Для полноты картины я даже представила, что только мы приедем, польет ливень, а над площадью, громко крича, будут кружить вороны, но
