Сидеть вечером напротив кого-то и молчать так, чтобы молчание не давило.
Я хотела ответить что-нибудь лёгкое, необязательное, но слова застряли где-то на полпути, потому что он поставил кружку на стол и подался вперёд, медленно, будто давая мне время отодвинуться. Расстояние между нами, и без того невеликое, сократилось до ладони, до ширины пальца, и я видела каждую его ресницу, тёмный ободок вокруг радужки, и не отодвинулась…
Разрушили это хрупкое мгновение три резких удара в дверь. Коннол отшатнулся, рука привычно легла на пояс. Я поднялась, чувствуя, как колотится сердце, и отворила.
На пороге стоял Брэндан. Лицо серое, на скулах ходили желваки.
— Госпожа. Господин. На южном тракте отряд. Конных не меньше полусотни. Будут здесь через три дня.
Глава 23
Три дня, отпущенные нам дозорным, пролетели в лихорадочной, злой суете, от которой к вечеру гудели ноги, ломило поясницу и хотелось лечь на пол и не вставать до весны. Полсотни всадников на южном тракте — это могло означать что угодно: набег, разведку боем, проезжего риага, торговый обоз с охраной, и пока мы не знали наверняка, готовиться следовало к худшему.
Коннол взялся за оборону, и за двое суток башня ощетинилась, как ёж, которому наступили на хвост. Дозоры удвоили, на южной башенке сложили сигнальный костёр, готовый вспыхнуть по первому знаку; наёмники проверяли оружие, правили затупившиеся клинки, считали стрелы. Орм с Финтаном объезжали ближние деревни, предупреждая старост, чтобы прятали скот и держали людей наготове. Эдин, осипший от крика и ругани, гонял работников на восточной стене, которая, подпёртая свежими балками, выглядела теперь не как умирающий старик, а скорее как старик, которому дали костыль и велели держаться, — не бог весть какое утешение, но лучше, чем ничего.
Я занималась припасами, потому что если дело дойдёт до осады, голод убьёт нас раньше мечей. Бриджит, поджав губы и ни слова не говоря, перетащила всё мясо из коптильни в погреб, пересчитала бочки с солониной, мешки с мукой и крупой, прикинула, на сколько хватит, и выдала мне цифру таким тоном, каким лекари сообщают родне, что больной протянет недолго. Мойра помогала, таская вёдра и мешки, и при этом бормотала молитвы старым богам, путая слова от волнения, а Уна молча точила кухонные ножи, и по лицу её, сосредоточенному и спокойному, было видно, что она готовится не к стряпне.
На третье хмурое и промозглое утро, дозорный с южной башенки заорал так, что во дворе шарахнулись лошади:
— Вижу их! Идут по тракту!
Я стояла у ворот, уже одетая, застёгнутая, с мечом на поясе, и Коннол стоял рядом, и мы переглянулись коротко, без слов, потому что за эти два дня всё было сказано, обговорено и решено, и оставалось только ехать и смотреть в лицо тому, что надвигалось с юга.
Через четверть часа мы выехали из ворот: семеро его, семеро моих, считая Финтана, и Орма. Остальные защитники остались в башне с приказом запереть ворота и не открывать, пока не услышат условный сигнал.
Ноябрь снова показал свой переменчивый нрав: снег, выпавший позавчера и уже почти стаявший, сменился мелкой ледяной моросью, от которой плащи промокали насквозь, а дорога превращалась в бурое месиво, хлюпавшее под копытами. Небо висело низко, набрякшее и тяжёлое, обещая к вечеру что-то скверное, и в этом промозглом полумраке, в котором даже вороны жались к деревьям, не желая летать.
Минут через двадцать чужой отряд показался на тракте, вынырнув из-за пологого холма. Я привстала в стременах, вглядываясь. Дозорный ошибся, всадников оказалось не полсотни, а от силы полтора десятка, хотя в сумерках, на расстоянии, обозная телега с лошадьми вполне могла показаться неопытному глазу целой колонной. Пятнадцать человек, при мечах и копьях, в добротных плащах, подбитых мехом, и с гружёной телегой в хвосте.
Я выдохнула, ощущая, как чуть отпускает железный обруч, стянувший рёбра с того момента, как Брэндан выпалил своё «полсотня», но расслабляться не спешила, потому что пятнадцать вооружённых чужаков у твоих ворот, тоже не повод для радости.
Коннол, ехавший рядом, чуть подался вперёд, вглядываясь в приближающийся отряд, и вдруг я заметила, как что-то изменилось в его лице, как напряжение, стянувшее скулы, слегка отпустило, сменившись выражением настороженного узнавания.
— Я знаю этот стяг, — пробормотал он, прищурившись. — Синий с серебряным вепрем. Это Торгил. Северянин, его земли граничат с нашим туатом на западе. Отец торговал с ним скотом.
— Друг или враг? — спросила я коротко.
— Сосед, — ответил Коннол после паузы, произнеся это слово с осторожностью, с какой берут в руки чужого пса, вроде бы не злого, но мало ли. — Он из тех, кто никогда не бьёт первым, но всегда оказывается рядом, когда добыча падает.
Отряды сблизились на расстояние полёта стрелы и остановились, разглядывая друг друга с настороженной вежливостью, с какой встречаются вооружённые люди на ничейной земле, когда ещё не ясно, чем всё закончится. Из чужой колонны выехал вперёд всадник на сером жеребце: крупный, широкоплечий мужчина лет сорока пяти, с густой светлой бородой, заплетённой в две косицы на северный манер, и обветренным, красным от мороза лицом.
— Клянусь всеми богами! — загремел он басом, и голос его прокатился по раскисшему тракту. — Коннол! До меня доходили слухи, что ты давно покинул этот мир, сгинул на чужбине, сложил голову за какого-то южного короля, который и имени-то твоего не запомнил!
— Как видишь, Торгил, слухи о моей смерти оказались несколько преждевременными, — отозвался Коннол. — Я жив, здоров и вернулся домой.
Торгил осклабился, обнажив крупные жёлтые зубы, и окинул наш отряд оценивающим взглядом, задержавшись на кольчугах наёмников, на мечах, на лошадях.
— Вернулся, значит, — протянул он, и в голосе его смешались удивление и что-то похожее на досаду человека, чьи планы только что перечеркнули жирной чертой. — А мне говорили, что тут хозяйничает какая-то девка, которая Брана...
— Позволь представить, — перебил Коннол, и голос его стал жёстче, всего на полтона, но Торгил осёкся на полуслове, как конь, которому резко натянули удила. — Киара, моя супруга и риаг этих земель наравне со мной. Мы связаны клятвой крови перед старыми богами.
Торгил уставился на меня, и я выдержала его взгляд, не моргнув, глядя в эти маленькие хитрые глаза со спокойным, непроницаемым выражением, которое за последние недели стало моей бронёй. Он рассматривал меня долго, оценивая так же, как минуту назад оценивал наших лошадей: фигуру, осанку, руки
