Она спешилась с ленивой грацией, откинула капюшон, и рыжие волосы, уложенные в замысловатые косы, вспыхнули в свете факелов, как медная проволока.
Уна окаменела. Лицо её, обычно подвижное и живое, превратилось в глиняную маску, и только глаза, расширившиеся, метнулись ко мне с немым вопросом: что она здесь делает?
— Гостья Торгила, — сказала я коротко. — Одна комната на двоих. Разместишь.
Уна сглотнула и заспешила прочь, а из кухни уже выглядывала Мойра, привлечённая шумом во дворе, и тоже, увидев Соршу, побледнела так, что веснушки проступили на её лице, как рассыпанные монеты. Кувшин с водой, который она несла, выскользнул из ослабевших пальцев и грохнулся о камни двора, разлетевшись на куски и окатив подол ледяными брызгами, но Мойра даже не заметила, стояла, прижав ладонь к губам, и смотрела на Соршу так, будто увидела мертвеца, восставшего из могилы.
— Мойра, — окликнула я, и голос мой прозвучал достаточно твёрдо, чтобы вырвать её из оцепенения. — Подбери черепки и помоги Бриджит с ужином.
Но из кухонных дверей, конечно же, высунулась сама Бриджит и сразу увидела Соршу: губы у Бриджит стиснулись в нитку, ноздри раздулись, а рука, сжимавшая поварёшку, побелела в костяшках так, что я на мгновение испугалась, кухарка сейчас швырнёт её через весь двор, прямо в рыжую голову. Но Бриджит только буркнула что-то себе под нос, развернулась и исчезла в кухне, и по грохоту котлов, донёсшемуся оттуда, стало ясно, что чувства свои она вкладывает в стряпню.
Сорша стояла посреди двора, оглядываясь с выражением человека, который вернулся домой после длительного отсутствия и находит всё не таким, каким оставил. Она смотрела на свежую кладку, на вычищенный колодец, на новые ставни, и в зелёных глазах мелькало что-то, похожее на удивление, быстро задавленное привычной надменностью.
Пир собрали за два часа, и Бриджит, которая вложила в эту готовку всю свою ярость и всё своё мастерство, превзошла себя. Оленина, запечённая с травами, хрустящая снаружи и розовая внутри, истекавшая соком; свежий хлеб, ещё горячий, с плотной, тёмной коркой; репа, тушёная в мясном отваре до медовой мягкости; копчёная рыба, разложенная на деревянных досках; и крепкий эль, который Бриджит на этот раз не стала разбавлять.
Зал был полон и жарко натоплен, факелы чадили, дым стелился под потолком, и в этом неровном свете люди, набившиеся за столы, казались героями старой саги: суровые лица, блеск кружек, вспышки смеха. Торгил сидел по правую руку от Коннола, я по левую, и северянин, уже раскрасневшийся от эля и жара, громогласно нахваливал мясо, стучал кулаком по столу в знак одобрения и сыпал байками о своих охотах, путешествиях и подвигах, каждый из которых становился масштабнее с каждой новой кружкой.
Сорша сидела рядом с Торгилом.
Она переоделась, и вместо дорожного плаща на ней было зелёное платье, из мягкой шерсти, перехваченное серебряным поясом, с вырезом, открывавшим белую ключицу и начало ложбинки между грудями, ровно настолько, чтобы мужские взгляды цеплялись и задерживались. Волосы она распустила, и они лежали на плечах тяжёлой рыжей волной, и при каждом повороте головы по ним пробегал медный отблеск.
Я наблюдала за ней краем глаза, продолжая улыбаться Торгилу и поддерживать разговор, отвечая на его расспросы о туате, о делах, об урожае. И видела, как Сорша окидывает зал оценивающим взглядом хозяйки, которой здесь когда-то принадлежало всё.
Мойра, подливавшая эль, обходила Соршу по широкой дуге, как обходят гадюку на тропе. Финтан, сидевший в дальнем конце стола, не сводил с Сорши тяжёлого, мрачного взгляда и так сжимал кружку, что, казалось, глина вот-вот треснет в его пальцах. Даже Орм, невозмутимый, как всегда, бросил в мою сторону короткий взгляд, в котором читалось: ты знаешь, что делаешь?
Я знала или надеялась, что знаю.
В какой-то момент Торгил, размякший от эля и мяса, откинулся на скамье и, обведя зал мутноватым, но всё ещё цепким взглядом, произнёс, обращаясь к Коннолу:
— Хорошо тут у вас, Коннол. Тесновато, правда, и стены тонковаты, и ворота бы я новые поставил. — Он икнул и подмигнул. — И жена у тебя боевая. Такая и стены удержит, и мужа приструнит!
Он расхохотался над собственной шуткой, и его немногочисленные люди за столом засмеялись следом.
Коннол усмехнулся и положил руку мне на плечо, и жест этот, первое его прикосновение на людях, прошёл по мне как разряд, но я не дрогнула, приняв его как часть игры, как послание, адресованное Торгилу и Сорше одновременно.
— Боевая — это мягко сказано, — ответил Коннол, и в голосе его смешались гордость и насмешка, предназначенные для чужих ушей, но под ними, глубже, я расслышала что-то другое, настоящее. — Я каждый вечер засыпаю с мыслью, что утром она придумает что-нибудь такое, от чего мне опять придётся перестраивать весь план.
— Это называется брак, — хмыкнула я, и Торгил загоготал снова, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули миски.
Пир закончился поздно, когда свечи оплыли до огарков, а Торгил, навалившись грудью на стол, принялся храпеть с таким энтузиазмом, что его пришлось будить и вести в комнату под руку. Сорша поднялась следом, грациозная, ни капли не захмелевшая, и двинулась к выходу.
У двери в коридор я оказалась первой, потому что собиралась уходить, и мы столкнулись на пороге: я и Сорша, лицом к лицу, на расстоянии локтя, так близко, что я чувствовала запах её духов и видела каждую крупинку сурьмы на её ресницах.
— Спасибо за гостеприимство, Киара, — проговорила она негромко. — Приятно вернуться под знакомую крышу. Стены, правда, те же, а вот хозяйн... — она окинула меня взглядом с головы до ног, задержавшись на коротких волосах, на грубом платье, на обветренных руках, — ... другой.
Она чуть наклонилась ко мне, и следующие слова произнесла почти шёпотом, одними губами, так, что услышала только я:
— Надолго ли?
Глава 25
Утро выдалось тихим и серым, а мир будто затянули грязной марлей от горизонта до горизонта. Торгил отсыпался, из отведённой ему комнаты доносился такой храп, что стены, казалось, подрагивали, а я, не спавшая толком, стояла на стене и смотрела на двор, обхватив себя руками и пряча озябшие пальцы в рукава плаща.
Сорша вышла рано.
Я увидела её сверху, со стены, и наблюдала, как она появилась на крыльце, закутанная в лисий мех, и остановилась, оглядывая двор с выражением человека, который вернулся в сад, который когда-то считал своим, и теперь прикидывает,
