чтобы пересадить. Постояла, вдохнула утренний воздух и неторопливо, с ленивой грацией, направилась к колодцу, где две женщины из местных, Айлин и старая Бриана, набирали воду.
Издалека я не слышала слов, но видела всё: как Сорша подошла, как тепло улыбнулась, как коснулась руки Брианы, и старуха вздрогнула, потом что-то ответила, и Сорша рассмеялась, запрокинув голову, переливчатым смехом, так она смеялась при Бране, очаровывая. Айлин, поначалу съёжившаяся при виде бывшей хозяйки, через минуту уже кивала и улыбалась в ответ, а Бриана и вовсе утирала глаза краем платка, видимо, растроганная каким-то ласковым словом, умело ввёрнутым в нужный момент.
От колодца Сорша перебралась к конюшне, где двое наёмников Коннола чистили лошадей. Я видела, как она остановилась в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, и заговорила с ними, и один из парней, молодой, светловолосый, оскалился в ответ и распрямил плечи, как петух при виде курицы, а второй, постарше, покосился на неё с откровенным мужским интересом, забыв про щётку в руке. Сорша что-то говорила, и они смеялись, и она смеялась вместе с ними, и всё это выглядело невинно, просто женщина перебрасывается словом с мужчинами, ничего особенного, ничего такого, к чему можно было бы придраться.
Потом она заглянула на кухню, и оттуда через минуту вылетела Бриджит с таким лицом, будто проглотила живую жабу, а Сорша вышла следом, безмятежная и невредимая, и двинулась дальше, к бараку, где жили близняшки. Она ходила по башне, как ходят по собственному дому, заглядывая в каждый угол, здороваясь с каждым встречным, и везде, где она побывала, оставался лёгкий шлейф беспокойства, как запах дыма после погашенной свечи.
Я спустилась со стены и перехватила Мойру, которая шла от колодца с вёдрами.
— Что она говорила Бриане? — спросила я негромко.
Мойра поставила вёдра, облизнула пересохшие губы и ответила, стараясь не смотреть мне в глаза:
— Расспрашивала, как живётся. Сочувствовала. Говорила, что переживает за всех, что скучала. Бриана ей и давай рассказывать, и про холода, и про нехватку, и про то, что вас, госпожа, не все ещё... — она осеклась и покраснела гуще.
— Не все ещё приняли, — закончила я за неё ровно. — Что ещё?
— Говорила, что вы стараетесь, конечно, но ведь вы не отсюда, не из здешних, и многого не понимаете, — Мойра произнесла это скороговоркой, будто хотела выплюнуть слова побыстрее, пока не обожгли язык. — И про Коннола говорила. Мол, красивая пара, конечно, но надолго ли у мужчины хватит терпения, если жена командует громче, чем он сам.
— Понятно, — сказала я, с трудом сдерживая ярость. — Спасибо, Мойра.
Она подхватила вёдра и заторопилась прочь, а я стояла посреди двора, сжимая и разжимая кулаки, и понимала, что ничего не могу предъявить. Сорша не нарушила ни одного закона гостеприимства, не произнесла ни одного слова, за которое можно было бы схватить и вытрясти из неё правду. Она просто общалась с людьми, мило улыбалась и роняла слова, невесомые, как семена одуванчика, зная, что ветер разнесёт их куда нужно.
После полудня, когда Торгил, наконец, продрал глаза и, крякая и потирая виски, уселся во дворе у очага с кружкой тёплого эля, я отправилась в кладовую проверить, сколько припасов сожрал вчерашний пир. Пересчитав бочки и мешки вместе с Бриджит, которая сообщила мне итог таким тоном, будто зачитывала смертный приговор, я поднялась на второй этаж и свернула к покоям Коннола, чтобы обсудить с ним отъезд гостей.
Дверь была приоткрыта, и из-за неё доносились голоса. Я шагнула к порогу и замерла.
Коннол стоял у окна, спиной к свету, и рядом с ним, на расстоянии полушага, стояла Сорша. Она говорила что-то негромко, чуть наклонив голову, и рыжие волосы скользнули по плечу, открыв белую шею, а её рука лежала на его предплечье, едва касаясь, будто случайным жестом, каким женщины умеют превращать ничто в нечто. Она смеялась, и смех её звенел в тесной комнате, и от звука этого смеха у меня свело скулы так, что заломило зубы.
Вдруг Коннол резко отстранился, как одёргивают руку от горячего, и лицо его, повернувшееся ко мне стало жёстким, он произнёс что-то короткое, отчего Сорша убрала руку и отступила на шаг, но тут она повернула голову и, увидев меня в дверях, торжествующе улыбнулась.
— Прошу прощения, — проговорила она бархатным голосом, скользнув мимо меня к двери. — Я только спрашивала дорогу к кладовой, заблудилась в ваших коридорах. Спасибо, господин Коннол.
И вышла, обдав меня сладким запахом духов, оставив нас с Коннолом одних, в тесной комнате, в которой ещё висел её аромат.
— Киара… она пришла сама.
— Я видела, — ответила я, и голос мой прозвучал суше, чем я хотела, с ледяной ноткой, которую не сумела убрать.
— Видела что? — он шагнул ко мне, и в серых глазах его плескалось раздражение. — Что она положила руку мне на рукав и я её убрал?
Коннол подошёл ближе, выражение его лица изменилось: раздражение ушло, уступив место терпеливой мягкости.
— Послушай меня. Мне всё равно, что она делает и что она говорит.
Я посмотрела ему в глаза долго, выискивая ложь, малейшую тень того, что слова расходятся с тем, что за ними, и не нашла ничего. Серые глаза смотрели на меня открыто, и в них было то же выражение, которое я впервые увидела у костра в лесу, когда он сказал «просто хотел запомнить».
— Сорша хитра, — выговорила я наконец, когда ледяной комок под рёбрами чуть подтаял.
— Как и Торгил, — он чуть улыбнулся, одним уголком рта. — Нам осталось выдержать всего лишь день, а завтра на рассвете они уезжают.
— Так быстро? — хмыкнула я, вдруг ощутив неимоверное облегчение.
— Я побеседовал с Торгилом за элем нынче утром. Намекнул ему, что к завтрашнему вечеру с запада придёт такая буря, что дороги завалит на неделю. Если он хочет попасть к Эрсту на свадебный пир, а не провести зиму в наших гостевых покоях, выезжать нужно завтра на рассвете, пока тракт ещё проходим.
— Ты это придумал сегодня утром?
— Вчера вечером, — ответил он просто. — Когда увидел, как ты стоишь в дверях, а эта женщина проходит мимо тебя с такой улыбкой, от которой у меня рука потянулась к ножу.
— У тебя рука потянулась к ножу? — переспросила я, и в голосе моём, помимо воли, прозвучало что-то похожее на
