Ей не следовало говорить, но соблазн оказался непереносимым — Эшленд, стоявший рядом, невидимый и великолепный, со своим сочувственным убедительным голосом. Ей хотелось признаться во всем. Хотелось открыть ему каждый уголок своей души. И она услышала собственный голос, торопливо говоривший:
— Вы должны понять, что я росла в очень жестких условиях. От меня ожидалось… в общем, моя жизнь была строго расписана до мелочей, будущее определено, а сама я считалась всего лишь предметом, подчиненным чужой воле. И я это ненавидела. Внешне я вела себя безупречно, а внутри бушевала. У меня были… были мозги и талант, и я хотела — мне требовалось! — их использовать.
— Да, — произнес он. — Да.
Ее сердце словно разбухло от этого единственного простого слова. Она подалась вперед, продолжая:
— Когда я была младше, мне хотелось переодеться в мальчика и поступить в университет. Но это, конечно, было невозможно. Потом мне хотелось стать похожей на мою гувернантку; моя гувернантка — человек редкостный, я восхищалась ею всем сердцем. Я хотела стать похожей на нее, бежать и найти себе должность гувернантки под чужим именем. Я могла бы изучать все, что захочу, и быть независимой. Принимать собственные решения. Быть свободной. Я могла бы быть собой. — Голос Эмили, полный тоски, затих.
— И что случилось?
— Я рассказала об этом гувернантке. Она засмеялась и велела мне хорошенько подумать.
Эшленд не расхохотался, не поднял ее на смех.
— Говорят, это тяжелая жизнь. И ты полностью зависишь от своих нанимателей.
— Да, теперь я это понимаю. — Эмили стиснула тонкий край тарелки.
— А потом? Я уверен, что вы не сдались.
— Я думала… ну, я думала, что смогу совершить что-нибудь даже более отважное. Оставлю себе свое имя. Просто соберу чемодан и уеду в город и буду жить там, как независимая женщина, изучать то, что хочется, и встречаться с теми, с кем захочу. В конце концов расцвет моей молодости давно позади.
— Не так уж и давно, — едва слышно произнес он.
— Я думала, что, может быть, сумею содержать салон по средам или издавать литературный журнал. А если приличное общество меня отвергнет, я просто буду продолжать с обществом неприличным.
— Что, безусловно, намного интереснее, — вставил герцог Эшленд.
— Поэтому я перестала тратить свое денежное содержание, продала кое-какие безделушки, тайком написала несколько писем. Рассказала об этом только моей гувернантке, и больше никому.
— А потом?
Она уставилась в темноту, в бездонные глубины перед глазами.
— А потом умер мой отец.
— Мне очень жаль.
— Теперь я получила желанную свободу, во всяком случае, ее небольшую часть, и обнаружила, что я… на самом деле мне вообще не с кем поговорить, и… это произошло случайно, то, что я оказалась здесь на прошлой неделе…
— И я за это очень благодарен.
— Правда? — Она посмотрела в сторону голоса. Похоже, Эшленд снова сел в кресло.
— Всю неделю я ни о чем больше и думать толком не мог.
Эмили стиснула тарелку.
— Не может быть. После такой короткой встречи? При таких… таких неестественных обстоятельствах?
— Эмили. — Он изо всех сил сдерживался. Она слышала, как он ерзает в кресле, снова встает, его беспокойное состояние просачивалось сквозь окружающую ее тьму. Он заговорил голосом таким низким, словно зарычал: — Эмили, вы должны понимать, какая вы необычная. Как сильно, полностью отличаетесь от других женщин.
«Да, — горько подумала она. — Я знаю это всю свою жизнь».
— Конечно, я не такая, — бросила она. — Какая еще леди без колебаний разденется перед незнакомцем за деньги? Будет сидеть тут, позволив ему смотреть на свое почти нагое тело в обмен на пятьдесят фунтов в надежных хрустящих банкнотах Банка Англии?
Наступила тишина, только уголь трещал в камине. Эшленд стоял где-то слева от нее, не двигаясь, не издавая ни единого звука. Он даже не дышал, во всяком случае, она этого не слышала. Эмили поставила тарелку с недоеденным кексом на стол.
— Ну что ж. Время позднее. Полагаю, пора приступать.
Он выбрал «Памелу», вероятно, из какого-то извращенного желания заняться самобичеванием — или это просто ирония, кто знает?
К чести Эмили, она даже глазом не моргнула, сняв повязку и увидев лежавшую перед ней книгу.
— Читать с самого начала?
— Конечно.
Она читала чудесно, как и на прошлой неделе. Обладая очень выразительным голосом, она в лицах прочитывала каждую строчку в диалогах, вдохновенно, будто сама получала от этого удовольствие.
«Разве не странно, что любовь так сильно граничит с ненавистью? Но эта любовь вредная, не похожая на любовь истинную и непорочную; она от ненависти так далека, как тьма от света. И как, должно быть, усилилась та ненависть, если сталкивался он только с уступчивостью, удовлетворяя свои непотребные желания».
На ее лицо прокрался румянец — Эшленд видел повернутую к нему покрасневшую щеку. Он представил себе, как встает с кресла и наклоняется, чтобы запечатлеть на этой покрасневшей щеке поцелуй. В воображении его губы скользили по этому румянцу, по крови, прилившей к щеке под кожей. Какая она теплая, какая нежная! Ее горло, ее плечо, ее грудь, полускрытая томиком, который она держит в руках: он целовал каждый дюйм, никуда не торопился, пробовал на вкус нежные сливки, мерцавшие в свете лампы. Он вытаскивал шпильки из ее волос, и они падали, тяжелые и блестящие, прямо ему в руку. Он забирал книгу из ее пальцев и медленно спускал вниз кружевную рубашку, обнажая маленький розовый сосок, и проводил языком по деликатному бугорку.
Голос Эмили зазвенел громче, привлекая его внимание.
«Я не позволю вам причинить зло этой невинной душе, сказала она: я буду защищать ее, жизни своей не жалея. Разве мало на свете, сказала она, грешных женщин для ваших мерзких нужд, что вам надо губить эту овечку?»
— Хватит, — сказал Эшленд.
Эмили, вздрогнув, подняла глаза.
— Сэр?
— Пожалуйста, надвиньте повязку на глаза, — резко произнес он.
Она сидела, заложив книгу пальцем, и старательно смотрела в сторону.
— Я чем-то не угодила вам?
— Повязку, мадам.
Эмили легонько вздохнула и положила книгу на стол. Ее длинные пальцы прикоснулись к повязке и поправили ее так, чтобы она снова закрывала глаза.
Эшленд длинно выдохнул и встал с кресла.
— Если вы не уйдете сейчас, то пропустите свой поезд.
— Неужели уже так поздно?
— Да.
Он подошел к дивану, отыскал ее корсет. Она все еще сидела на стуле, повернув к нему неулыбающееся лицо. На фоне матово-черной повязки ее волосы сияли как золото. Тело под сорочкой, освещенное лампой, было видно до мельчайших деталей.
