— Кто говорит? — спросила я, чувствуя, как теплеет в желудке от коньяка.
— Люди говорят… — улыбнулся Николай Николаевич.
Я вдруг подумала, что он совершенно уверен в том, что я к нему вернусь. Прямо сегодня. «Черта с два!» — сказала я про себя.
— Люди говорят, что он жутко сохнет по старым русским друзьям… Хотя Марика Могилевского я русским бы не назвал. «Черта с два ты меня получишь!» — прокричала я внутри себя и сказала:
— А почему мы не пьем?
Обычно он косо смотрел, когда я пыталась не отставать от него. Я делала это крайне редко, только в последние наши встречи, но сейчас он с охотой налил.
«Ага! Споить хочешь, скотина!» — злорадно подумала я и не стала пить. Потом все-таки выпила, потому что чувствовала, что шок, перенесенный на свалке, проходит, и наваливается непереносимая боль и тоска, с которой нужно что-то делать…
24
Потом он мне рассказал, что около десяти процентов всех цветных и редкоземельных металлов, включая техническое серебро и платину, вращающихся в Москве и области, проходили через руки Игоря и его дружков. Посмаковал фантастические суммы денег, которые клал себе в карман Игорь. Рассказал, что Василий был его первым заместителем и занимался кадрами. Что с людьми, которые начина ли неправильно себя вести, утаивали доходы или пытались отойти от дел, он расправлялся очень жестоко.
Кроме того, контора Игоря занималась антиквариатом, обманывая бедных старушек и ребятишек, которые тащили старьевщикам всякие старинные вещи и продавали их по цене металлолома, не подозревая об их подлинной цене.
Для этого дела Игорь принял на работу специального старичка, которого все звали Егорыч. Он был пенсионер, а до пенсии работал вахтером в министерстве культуры. Во времена НЭПа он держал антикварный магазин на Кузнецком мосту.
Как только в каком-нибудь из приемных пунктов появлялась интересная вещь, за Егорычем присылали машину.
Не брезговал Егорыч и ювелиркой, особенно старинной, и камушками… И мебелью. Постепенно мне стало ясно, откуда у Игоря роскошная коллекция оружия и все остальное.
Потом Николай Николаевич сходил еще раз в магазин за коньяком. Потом меня прорвало.
— Ну зачем, зачем, — кричала я, — вся эта комедия, этот идиотский маскарад?!
— Что же ему при знакомстве говорить? — Со смаком рассуждал Николай Николаевич. — Здравствуйте, я на городской свалке ворую металлы, приходите ко мне в гости, я вас чаем угощу из серебряного самовара. Так, что ли, ему нужно было говорить? А хорошее общество он любит. Ему приятно, когда все пьют за его здоровье и поглядывают на небо, где пикает спутник…
— Но почему он мне все не рассказал?
— А ты осталась бы с ним, если б узнала все? Если б не увидела своими глазами? Если б понюхала, как все это пахнет?
— Не знаю… — я пожала плечами. — Может быть.
— Только не ври самой себе.
— А дача?
— Дача формально принадлежит вдове академика Бреглавского. У него на руках только договор об аренде этой дачи. А фактически он купил ее у вдовы. Заплатил за все сполна, перестроил по своему вкусу. Купил вдове маленький уютный домик в Салтыковке, перевез ее и нанял ей компаньонку. Ей одной все равно прежняя дача была великовата. Она не успевала там убираться. Детей у нее нет, помогать некому. Да и жить она привыкла на широкую ногу, а на пенсию за мужа не разбежишься. Так что денежки твоего мусорщика ей очень пригодились. А за это вдова написала завещание на его имя. Так что теперь и отобрать у него нечего… Он большой хитрец, твой мусорщик… — Николай Николаевич с огромным удовольствием повторил это слово.
— Что же, теперь ты посадишь его в тюрьму?
— За что? — удивился Николай Николаевич.
— За металлы, за все, что ты о нем знаешь…
— Знать — это одна профессия, а доказать в суде его вину — это другая и совершенно не моя.
— Так, значит, ты его отпустишь?
— Если ты за него похлопочешь, может, и отпущу.
— Что значит — похлопочешь?
— А то ты сама не знаешь, что это значит… — ухмыльнулся он.
— А если не похлопочу?
— Тогда я передам ориентировку в ОБХСС. Пусть эти бездельники порастрясут свои толстые жопы. Так что посоветуешь? Передавать?
— Хоть сразу в трибунал! — злобно сказала я.
25
После этого мы снова пили, и он пытался меня поцеловать. Я плакала, хохотала, кидалась в него рюмками. Потом он оттащил меня на руках в спальню и начал раздевать. Я кусалась, царапала его, даже схватила портновские ножницы и пыталась ударить. Он только смеялся. Так отвратительно, так торжествующе. И полосками рвал мою одежду. Было очень больно, когда он своим твердым коленом разжимал мои судорожно стиснутые ноги. У меня две недели после этого вся внутренняя поверхность бедер была сплошным синяком. Потом я локтем разбила ему нос и он залил и меня, и всю кровать кровью, но и не вздумал меня выпускать. Он был всегда жилистый, сухой и страшно здоровый. Силища была в нем нечеловеческая.
В конце концов я смертельно устала и в какой-то момент спросила сама у себя: а что я защищаю? Прекрасную жизнь в блистательном и таинственном мире? Так ее уже нет. И никогда не будет! Что еще? Свое тело? А для чего мне его теперь беречь? Для кого? Свою поруганную душу? А ее, выходит, как ни защищай, все равно в нее плюнут. Так черт с ними со всеми! Пусть будет что будет! Пусть они мной подавятся! Все равно я уже никому принадлежать не буду. Не поверю я теперь никому, решила я и расслабила сведенные судорогой ноги…
От неожиданности он даже опешил и, немного отстранившись от меня, удивленно всмотрелся в мое перепачканное его кровью лицо. Он, по своему разумению, ждал от меня какой-нибудь подлости.
«Пусть, отчаянно решила я, пусть подавится. Мне наплевать. Я даже не буду его рукой придерживать. Пусть он войдет в меня с размаху. Пусть изувечит меня своим дрыном».
Пока шла борьба, я все время ощущала его горячую, каменную тяжесть на своем животе, в самом низу. И еще со злостью подумала, что, видно, застоялся жеребец, что не больно-то ему дают, несмотря на его власть. Видать, не нашлась еще такая дура, как я! И еще я подумала, что пусть он меня проткнет насквозь! «Пусть я истеку кровью и умру, а он останется на всю жизнь убийцей. Пусть он мучается не только из-за жены, которую задолбал до смерти, но и из-за меня! Я ему буду ночами сниться. А по ногам, в его снах, у меня будет медленно течь кровь…»
В общем, с пьяной решимостью постановила я, это будет не половой акт, а скорее акт самоубийства.
Но он не спешил меня убивать, а осторожненько двигался с самого краю. Он даже специально сперва раздвинул мои ноги, вошел, потом сдвинул опять, чтобы таким образом хоть как-то регулировать его длину.
