Автандил. Он взялся быть моим рыцарем, охранять меня, а оказался вором, постыдно укравшим то, что охраняет.
И только Ив Монтан дал мне больше, чем я от него ждала. Но где он? Не специально ли кто-то так подстроил, чтобы я влюбилась в человека, которого больше не увижу.
Николай Николаевич — безмолвный и непроницаемый шофер Наркома, большой мастер инсценировок и провокаций, достойный ученик своего великого учителя, как выяснилось был влюблен в меня с первой встречи и терпеливо ждал своего часа… И дождался. И выясняется, что он всю жизнь страдает от величины своего члена, боится женщин, а на самом деле больше всего любит есть с моей груди и пить из моего пупка… И за то, чтобы продлить это удовольствие, готов поставить на службу своим прихотям всю Госбезопасность Москвы.
А Гений? В каком-нибудь кошмарном, больничном бреду мне могло присниться, что я пересплю с таким, несмотря на всю его гениальность и мировую славу? Да никогда в жизни! Но меня заставляют это сделать. И я потом всю жизнь не могу избавиться от сального привкуса на губах после этой вынужденной измены. Хотя от этого случая хоть какая-то польза да есть. Я на всю жизнь зареклась нарушать собственные принципы.
Потом старинный дружок, которого я всю жизнь принимала за тайного поклонника, оказывается гомосексуалистом, и я терплю полное фиаско в деле его обращения на путь истинный…
И вот Академик! Самые пылкие, безудержные мечтания оборачиваются вонючей городской свалкой. Эта последняя шутка, которую сотворила со мной жизнь, была, пожалуй, самой талантливой из всех…
Но почему, почему? За что мне все это? Что я не так делаю в этой жизни? В чем я неправа? В чем мой грех, за который я каждый раз так жестоко наказана?
2
Татьяна, которой я (разумеется, частично) все это выложила, задумчиво сказала:
— Я как только его увидела, так сразу поняла, что он слишком хорош, чтобы быть настоящим.
Мы сидели у меня, но не на кухне, как обычно, а в гости ной у телевизора и монотонно пили рислинг, так как после последнего распития коньяка с полковником у меня появилась на него временная аллергия. Я имею в виду коньяк, а не полковника, на которого у меня аллергия постоянная. Татьяна же не могла пить ничего крепкого, потому что вечером она шла на праздник к своему биологу.
— Что же ты сразу мне об этом не сказала? — обиженно спросила я.
— Боялась спугнуть. А вдруг он все-таки настоящий… Да и бесполезно уже было. Поздно ты мне его показала… И по том ты мне в любом случае не поверила бы.
А в окно било яркое солнце, вышедшее наконец из-за низких свинцовых туч. Из репродукторов неслась музыка. И по Тверскому бульвару шли отбывшие демонстрацию люди с красными бантами на лацканах демисезонных пальто. В их руках были огромные красные гвоздики из жатой папиросной бумаги на длинных проволочных стеблях. Их счастливые дети несли разноцветные шарики, рвущиеся ввысь.
Троллейбусы были украшены красными флажками. С улицы Горького доносилось бодрое буханье барабана из духового оркестра, хотя самого оркестра не было слышно. На дворе было «седьмое ноября — красный день календаря». Сорокалетие Октябрьской Социалистической революции.
Всесоюзное телевидение с самого утра вело праздничный репортаж с Красной площади.
У Татьяны дома телевизора не было, и поэтому она прибежала ко мне без пятнадцати девять, чтобы не пропустить военный парад на Красной площади.
Парад принимал новоиспеченный, назначенный всего три дня назад министр обороны Родион Яковлевич Малиновский.
Мы с Татьяной пожалели о маршале Жукове. Он нам очень нравился. Особенно его необыкновенно прямая кавалеристская посадка и то, как он невидимо, но точно управлял своею белой лошадью. И лошадь нам очень нравилась…
В тот день впервые по Красной площади провезли ракеты. Наверное, такими ракетами и были запущены оба спутника земли. Мне стало совсем грустно. Ведь по экрану проплывала моя несбывшаяся судьба. Ведь это я могла стоять сейчас на гостевых трибунах возле мавзолея и с тайной гордостью слушать испуганно-изумленные возгласы заморских военных атташе, торопливо щелкающих своими фотоаппаратами. И чувствовать себя причастной к этой могуществен ной и грозной технике.
На трибунах мавзолея цвет мирового коммунистического движения: Янош Кадар, Пальмиро Тольятти, Антонин Новотный, Тодор Живков, Жак Дюкло, Хо Ши Мин, Отто Гротеволь, Вальтер Ульбрихт, Климент Ефремович Вороши лов, Никита Сергеевич Хрущев, Родион Яковлевич Малиновский, Мао Цзедун (самый почетный иностранный гость), Николай Александрович Булганин, Анастас Иванович Микоян, Михаил Андреевич Суслов, Ким Ир Сен, Вильям Широкий, Энвер Ходжа, Леонид Ильич Брежнев, Екатерина Алексеевна Фурцева, Владислав Гомулка, Юзеф Циранке вич, Александр Завадский (председатель Государственного совета Польской Народной Республики), Алексей Никола евич Косыгин, Николай Михайлович Шверник, Аверкий Борисович Аристов, Михаил Георгиевич Первухин, Отто Вильгельмович Куусинен, Юмжагийн Цеденбал.[1]
3
Когда Юрий Левитан назвал имя Мао Цзедуна, я толкнула Татьяну локтем.
— Смотри, твой.
— Боже мой! — сказала Татьяна. — Тут столько всего прошло, а он совсем не изменился.
Мы выпили за его здоровье.
— А хорошо бы встретиться с ним, напомнить ему о былом и напроситься к нему в гости… — задумчиво сказала Татьяна. — А как же Юрик, твой биолог? — спросила я.
— Ты с ума сошла? Я же с познавательными целями. Конечно, я поехала бы только с Юриком. Знаешь, что я подумала… — Татьяна замолчала и изучающе посмотрела на меня, словно не решаясь продолжать.
Я подождала немного, но так как она упорно молчала и отводила глаза, я подбодрила ее:
— Давай-давай, говори! После того что случилось, мне ничего не страшно.
— Понимаешь, Маня, мне очень жалко…
— Чего тебе жалко?
— Мне жалко, что я не девушка…
— В каком смысле? — весело удивилась я.
— В самом обыкновенном. Мне жалко, что я не подарю свою невинность и чистоту Юрику на свадьбу…
На ее глаза вдруг навернулись самые неподдельные слезы.
— Да Господь с тобой, девочка моя, ты же сама мне говорила, что внушила Юрику, будто именно он лишил тебя невинности! — возмутилась такому ханжеству я.
— Но ведь это неправда, — всхлипнула Татьяна, — ты же знаешь…
— Но я ему никогда не скажу.
— Ну и что? Я-то сама это знаю. И Бог знает…
— Это что-то новенькое…
— Я вчера в церкви была, — сказала Татьяна и заревела в голос.
— Ну, ладно, ладно… — Я подошла к ней и прижала к себе ее бедовую кудрявую головку. — Как же ты там оказалась?
