Глава 8
Величественный Собор святого Нэраэля в Вэйтстоун, отливавший на солнце узорчатыми белокаменными стенами, изумрудными переливающимися стеклянными пиками и причудливыми мозаичными окнами стал одной их военно-государственных опор Северного Форлианда. Однако жестокое искоренение язычества повлекло за собой разраставшееся, как ядовитый плющ, недовольство староверов, всё ещё остававшихся безукоризненно верным своим богам. И чтобы это возмущение не вылилось в религиозный бунт, глава собора — Отец Патри́р, молодой и амбициозный, по приказу императора принял карательные меры против язычников. Заблистали тогда на солнце лезвия узорчатых мечей, загрохотали и залязгали пластинчатые сапоги и латы, на ветру развевались алые, как кровь, плащи с изображением золотого ангела в доспехах с расправленными крыльями, вооружённого мечём и щитом. Соборники врывались в каждый дом, и если они находили хоть одну статуэтку языческого бога, семью, без исключений, ссылали на рудники, а рьяных заступников «правого» многобожия, привязывали к столбу и сжигали прилюдно на костре. С тех пор, минули уже более пятидесяти лет, и за всё это время язычество было искоренено и безвозвратно предано забвению.
В просторных залах собора царил аромат душистых трав и эфирных масел. Мозаичные окна были плотно затянуты синими шторами. Безгласный полумрак разгоняло пламя свечей в золотых подсвечниках и люстрах, подвешенных на золотых цепях под самые своды. От резных дубовых дверей тянулось две колоннады в виде скорбящих ангелов. В руках они держали золотой подсвечник, а крыльями поддерживали свод. Между ними тянулась беломраморная дорожка, укрытая алым махровым ковром, которая вела к обширному помосту. По обе стороны от колоннад располагалось два ряда дубовых лакированных скамей.
Сегодня в соборе было чрезвычайно людно. Стоял страшный гул. Казалось, что весь Вэйтстоун собрался в этих стенах: крестьяне, ремесленники, купцы, стража, вельможи. Народ ютился, где только мог. Вдруг раздался грохот — опустился дверной засов. Две боковые двери напротив помоста, сходных со стенами, медленно отворились. Из скрытых комнат начали выходить люди в странных одеяниях. Первыми были послушники — бритоголовые чисто-выбритые юноши в белоснежно-белых жилетках с золотыми ангелами на спине, накинутых на белую рубаху, ниспадавшую, как платье, до самого пола. Послушники вставали возле помоста, друг напротив друга, в руках они держали по свече. Всего их было десять человек. Следом за ними вышло по двое послушников Нэраэля из каждой двери. Первые были с обшитыми золотым ангелом красными плащами, а шедшие за ними — с синими плащами. Один нёс небольшой золочёный таз с каким-то янтарным маслом, а другой две пустых золотых чаши. Затем из левой двери в чёрном плаще вышел мужчина средних лет с вьющимися до груди чёрными волосами и красивой аккуратной бородой, за ним в синем плаще юноша с короткими тёмно-русыми волосами, торчащими на затылке и густой чёлкой свисавшей до густых чёрных бровей, под которыми блистали изумрудно-голубые глаза. Третьим, в белых одеждах, бритоголовый, чисто-выбритый, следовал сын императора Тóральд, кареглазый юноша лет двадцати, скуластый с острым носом и слегка выпирающим вперёд подбородком. Из правой двери в это время в чёрных плащах и накинутыми на голову капюшонами вышло двое мужчин и женщина. Впереди шёл глава культа Нэраэля — Отец Патрир, полностью посвятивший себя служению. Из-под капюшона виделась светло-русая прядь волос с проседью и длинная борода, заплетённая в косичку. За отцом Патриром следовала зрелая женщина с уложенными на затылок каштановыми волосами, которые свисали у неё до пояса. На невысоком широком лбе красовался золотой узорчатый венец с ангелом посередине. На скуластом лице женщины не было ни одной морщинки, губы горели алым, будто лепестки роз, а карие глаза, пристально выглядывавшие из-под каштановых пышных бровей, в сочетании с небольшим остреньким носом были полны загадочности и незыблемого спокойствия. Третьим, вновь с накинутым на голову капюшоном в том же чёрном одеянии, следовал худощавый, но плечистый пожилой мужчина с седыми волосами, которые свисали ниже груди и длинной седой бородой, заплетённой в косу. Из-под плаща виднелась узорчатая серебряная рукоять, эфес которой был выполнен в форме ангела простирающего руки к небу.
Наступила тишина. Казалось даже время застыло, когда на помост ступил Отец Патрир, женщина с каштановыми волосами — Мать Летри́на, седой мужчина с необычным мечом в серебряных узорчатых ножнах — Отец Хрон и мужчина с вьющимися чёрными волосами — Отец Мáлиос.
— Сегодня, — начал громким восторженным голосом Патрир, — в нашем братстве появился ещё один благородный муж, предавший своё сердце, разум и душу нашей святой Обитель. Вздымайся же на помост, сын Торальд, — пригласил юношу Отец Патрир, при этом бросив грозный взгляд в сторону юношей в синих плащах, которые, словно каменные, недвижимо стояли перед послушниками и держали золочёный таз и кубки. Торальд взошел на помост и встал, опустившись на колено, перед Отцом Патриром, глядя ему прямо в серо-голубые глаза.
— Считаешь ли ты себя, сын Торальд, достойным называться нашим братом? — с суровым взглядом задал вопрос Отец Патрир.
— Я достоин лишь любить наше братство и быть ему преданным, как самому себе, — отвечал с гордостью Торальд, не опуская глаз от взора мужчины.
— Считаешь ли ты себя, сын Торальд, достойным нашей Обители? — вновь задал вопрос Отец Патрир.
— Пока я не заслужу уважения и любви нашего братства, я не достоин.
— Считаешь ли ты себя, сын Торальд, достойным плаща и меча?
— Пока не проявлю справедливость и благородство, я не достоин.
Отец Патрир с довольным взглядом посмотрел на юношу.
— Встань, сын Торальд, отныне ты обязан стоять на коленях лишь пред Отцом нашим Всевышним и более не перед кем.
— Сбрось одежду, сын Торальд, — спокойным нежным голосом произнесла Мать Летрина.
Торальд сбросил с себя одеяние и остался стоять перед толпой обнажённым. В это время один из юношей в синем плаще преподнёс Летрине золотой таз с ароматным янтарным маслом. Женщина внимательно оглядело молодое крепко-слажённое тело Торальда и, вытащив литой гравированный нож из-за пояса, вложила ему в правую руку.
— Кто ты, юноша? — спросила сурово Мать Летрина, сдерживая восхищённую улыбку.
— Я Торальд, сын Нэраэля, его верный слуга и неотступный защитник, — произнёс твёрдо юноша, после чего неглубоко перерезал себе левую ладонь литым кинжалом, терпя жгучую боль от соли, которая была на лезвии. Последователь Нэраэля в синем плаще подставил золотой таз под капающую с раны кровь. Не прошло и минуты, а масло загустело, поменяло свой янтарный цвет на бурый, и вместо сладкого возбуждающего аромата запахло гнилым мясом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
