Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

скрипа открылась. На пороге высился человек в длинной черной шубе со стоячим, словно у грифа, воротником. У него были черные длинные волосы, вытянутое лицо, застывшие, немного навыкате желтые глаза, орлиный нос, вислые молдавские усы под носом, выдающийся вперед подбородок. Всем существом Измалков ощутил ледяной ветер, исходящий от странного пришельца, – теперь наконец стало ясно, почему в нумере так холодно.

– Господа, позвольте представить вас друг другу, – как-то необыкновенно торжественно произнес его светлость. – Георгий Афанасьевич Измалков – боярин Влад Цепеш.

Губы Цепеша слегка растянулись в стороны в жутковатой улыбке, и стали видны два верхних клыка, таких острых, словно не человек был их обладателем, а зверь или какая-то преисподняя тварь.

– Прощайте, я ухожу, – слабеющим голосом сказал Измалков.

Герцог удивился: неужели он так и уйдет, не сказав пары слов со своим новым знакомым?

– У меня нет дела к га-асподину Цепешу, – отвечал юноша, преодолевая судорожную дрожь, которая охватила его с головы до ног.

– Да, но у него есть до вас дело, – возразил его светлость.

Спустя мгновение боярин оказался лицом к лицу с Измалковым – так близко, словно хотел его поцеловать. Два желтых глаза заглянули юноше прямо в душу, в них закачалась и опрокинулась черная бездна…

Последнее, что увидел Измалков, был неестественно широко открытый рот и белые острые зубы в нем, залитые алым земляничным соком.

* * *

Дом на Мойке, который снимала семья Пушкиных, был сейчас почти пуст. Наталья Николаевна увезла трех старших детей в гости к престарелой тетушке княгине Загряжской, дворня разошлась по делам. Оставались только нянюшка с младенцем Ташей, старый пушкинский слуга Никита, сам Пушкин да свояченица его, Александра Николаевна Гончарова.

Часы на стене показывали начало второго – время, когда Пушкин уходил в свой кабинет, и начинал работать, и работал по меньшей мере до трех часов пополудни. Об это время к Пушкину часто приходили гости, и это ему не мешало. И все же семья и домочадцы в часы работы старались его не беспокоить. И если бы сейчас в кабинет заглянуло какое-нибудь постороннее, но близкое Пушкину лицо, например граф Виельгорский, Данзас или кто-то еще в том же роде, лицо это, вероятно, сильно бы удивилось. Вопреки обыкновению, Пушкин не работал и, что еще более удивительно, был не один. Одиночество его разделяла родная сестра его жены, Александра Гончарова, или, как звали ее в семье, Александрин.

Александрин была средней из трех сестер Гончаровых – средней по возрасту, но никак не по значению. По общему мнению, она была не так хороша собой, как младшая сестра, хотя и довольно на нее похожа. У нее, как и у Натальи Николаевны, было небольшое косоглазие. Из-за фамильного этого косоглазия Пушкин даже звал свою жену «моя косая мадонна». Косоглазие шло Наталье Николаевне, но, увы, мало служило к украшению ее сестры. Александра Николаевна, впрочем, брала не красотой, а очарованием. Из трех сестер она была самая веселая, озорная и музыкально одаренная, к тому же была очень умна и непринужденно чувствовала себя в любом, самом чопорном обществе.

Александрин знала наизусть многие стихи Пушкина еще до того, как с ним познакомилась, и даже была в него заочно влюблена. Пушкин это знал, знала и она, что он это знает. После свадьбы Наталья Николаевна забрала сестер к себе в Петербург, чтобы устроить их судьбу. Решение это было и счастливым, и драматическим одновременно. Счастливым – потому, что Александрин очень украшала дом своим веселым нравом, помогала сестре воспитывать детей и, не имея особенных денег, все же ссужала Пушкина в трудные моменты. Драма же состояла в том, что Пушкин ответил на чувства Александрин и даже, кажется, всерьез ей увлекся.

Догадывалась ли об этом Наталья Николаевна, неизвестно. Впрочем, довольно, что об этом догадывались некоторые близкие семье люди. Это делало положение Александрин двусмысленным и неустойчивым, однако она несла свое бремя с удивительным мужеством. Сегодня был один из немногих дней, когда им удалось остаться с Пушкиным наедине и поговорить по душам.

Поэт сидел за письменным столом и задумчиво глядел куда-то в пустоту перед собой. Александрин устроилась на небольшом диване возле книжного шкапа и не отводила взгляда от Пушкина. Он сейчас был виден ей в профиль – ракурс, с которого чаще всего глядят потомки на великого человека.

– Со мной на днях случилась странная история, – медленно заговорил Пушкин, поворачивая наконец лицо к свояченице. Глаза их встретились, и Александрин вдруг зарделась, словно девочка-подросток. Пушкин, кажется, этого даже не заметил, он продолжал говорить. – Если помнишь, пару дней назад отправился я на прогулку к Царскому Селу. Шел я, как обычно, довольно быстро, как вдруг меня настигло чувство близкого несчастья. Я обернулся и увидел, что меня нагоняет запряженная парой кибитка. Кучера на козлах не было, и лошади понесли. Я хотел было уйти с дороги, как вдруг увидел, что из кибитки выглядывает человек. Стало ясно, что экипаж вот-вот перевернется и человек этот непременно погибнет.

– Боже мой! – Александрин побледнела. – Но ты-то сам успел отойти?!

Пушкин невесело улыбнулся. Нет, он не успел. Он бросился к кибитке и повис на поводьях у коренника. Лошади протащили его по снегу с десяток саженей, но все-таки вынуждены были остановиться.

Александрин поглядела на него с упреком: разве можно так собой рисковать? А если бы он погиб?

Пушкин беспечно махнул рукой: он бы не погиб, он хороший гимнаст и руки у него сильные. А впрочем, даже бы и погиб – не велика потеря. Многие в свете только порадовались бы его смерти. Иные глядят на него как на дракона, который заточил у себя в замке сказочную принцессу, а д’Антеса полагают рыцарем без страха и упрека, который пришел ее освободить. По справедливости, следовало бы отрубить дракону негритянскую его голову, а еще лучше – подох бы он от несварения желудка.

Говоря это все, Пушкин не раздражился, как можно было ожидать, но лишь погрустнел. Тень печали легла на его лицо, той самой печали, которая в глазах женщины придает мужчине дополнительное очарование. Чуткое женское сердце отзывчиво на душевные терзания, оно всегда стремится утешить бедного страдальца. Верно, он потому так грустен, что у него случилась душевная драма и сердце его разбито, думает прелестница. А женщина склонна верить, что сможет утешить несчастного, сделать жизнь его легкой и прекрасной и даже одарить райским блаженством. Интересен грустный юноша, но вдвойне интересен грустный мужчина. Это значит, он – человек чувствительный и не причинит боли своей избраннице. Так, во всяком случае, думают