Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

в камере предварительного заключения при полицейской части. Сюда отправил его суровый Утицын после того, как Савелий Ямщиков опознал в нем злокозненного черта, который несколько дней назад обобрал его буквально до нитки.

Все амининские попытки убедить Аркадия Филимоновича в своей невиновности ни к чему не привели. Пристав начал смотреть на надворного советника косо, еще когда тот сказал, что из морга пропало тело Анны Тимофеевны. А уж когда явился Ямщиков со своими обвинениями, подозрения пристава только укрепились. Не остановил его даже пиетет, который с самого начала испытывал он к надворному советнику Аминину.

Конечно, можно было сказать, что глупый крестьянин ошибся, что не может судейский развлекаться, грабя крепостных, – да, собственно, так Феликс Васильевич и заявил. Но тут вылезла одна неприятная закавыка: Аминин не смог представить документов, подтверждающих его службу в Московской судебной палате. Более того, он и вовсе не смог представить никаких документов, подтверждающих его личность, – как, кстати, и помощник его Терентий Хвостов.

По счастью, едва только началась неразбериха и выяснение личности, Терентий, прикрытый могучей фигурой надворного советника, благополучно скрылся от карающей длани правосудия, каковой неожиданно для себя сделался следственный пристав Утицын, в другое время человек тихий и покладистый.

– Пригляди за Пушкиным, – шепнул Аминин Терентию напоследок, и помощник растворился в воздухе.

Самого же Аминина взяли под белые его аристократические руки и препроводили в камеру.

Место это оказалось чрезвычайно неприятным: большая, сырая и дурно пахнущая комната с лавками для сна, в углу рядом с дверью – ведро для естественных надобностей. Впрочем, это все было бы еще полбеды, но в той же камере сидело человек пять разного рода мазуриков и шаромыжников. Публика это была опасная и лихая, и, в отличие от надворного советника, разряженная в самые живописные лохмотья. Появление в камере хорошо одетого господина в горностаевой шубе и явно из дворян произвело впечатление артиллерийского ядра, случайно упавшего в болото, – все обитатели камеры немедленно расползлись по углам и затихли, исподтишка поглядывая на вновь прибывшего.

Надворный же советник тем временем как ни в чем не бывало уселся на свободную лавку и стал меланхолически глядеть на улицу сквозь грязное зарешеченное окно. Оставалось только благодарить судьбу, что у него не отобрали шубу: хотя в убогом этом узилище и должны были топить, но холод тут стоял преизрядный. Причиною было нечеловеческое изобилие в камере дыр и щелей – через них снаружи не только проникал холодный воздух, но даже и крысы с усами такими длинными, словно не от штатских грызунов они произошли, а прямо от гусар или уланов.

Если бы сокамерники надворного советника отложили в сторону привычные тюремные дела и прислушались, они бы услышали, как тот чуть слышно напевает себе под нос необыкновенно грустную песню:

– Заинька-горностаинька… некуда заиньке выскочить. Кругом всё заборы высокие, а у заиньки ножки коротенькие…

И так пел снова и снова, не двигаясь дальше, как будто этими несколькими словами вся песня и исчерпывалась. Если бы тут вдруг каким-то чудом оказался покойный Кирша Данилов, Михаил Чулков или другой какой собиратель русского фольклора, он непременно бы напомнил Аминину, что у песенки этой есть еще и бодрое продолжение:

Ну-ка, зайка, боком-боком,

Перед нами скоком-скоком,

Ну-ка, зайка, повернись,

Кому хочешь, поклонись.

Впрочем, может быть, Аминин и знал продолжение, но по какой-то причине не хотел его петь.

– Заинька, – меланхолично напевал он, – горностаинька… Некуда заиньке выскочить…

Тихая тюремная медитация продолжалась с четверть часа, пока, наконец, самый храбрый из шаромыжников, верзила по кличке Вареный со стесанным наискось лбом и звериной харей, не подошел поближе к Феликсу Васильевичу и не спросил от имени всей камеры, слегка пресмыкаясь перед вышестоящим:

– Ты, вашбродь, по какому делу сюда будешь? По политическому али как?

– По ошибке, – кратко отвечал Аминин.

Ответ этот, однако, не удовлетворил благородное собрание мазуриков и шаромыжников.

– Тута все по ошибке, – солидно заметил беглый крестьянин Захар Матвеев, чей патриархальный облик гармонично завершали зипун и начавшая седеть борода. – Антиресно бы знать, по какому именно делу ошибка: политическому али как?

– По ошибке, – спокойно повторил надворный советник.

Его товарищи по несчастью решили, что такой ответ должен означать именно «али как». Это было понятно: политический себя скрывать не станет, да и зачем ему скрываться от добрых людей? Он, напротив, станет говорить пламенные речи о самодержавии, клеймить сатрапов и лично его императорское величество Николая Первого. А вот тот, другой который, – он как раз болтать языком просто так не будет. У них, которые другие, совсем иная замашка: их главная идея в том, что деньги любят тишину. Верно, посаженный к ним добрый человек сделал что-то, для государства чувствительное, – то ли казну опустошил, то ли барашка в бумажке взял, а с начальством не поделился. Надо думать, именно за это и пострадал их новый сотоварищ, ну или, может, еще за что-нибудь из того же рода – да мало ли дел, по которым его благородие может в тюрьму сесть!

Поняв, что новый сокамерник им не опасен, ибо склонен к задумчивости и меланхолии, мазурики и шаромыжники успокоились и занялись своими делами: одни играли в карты, другие рассказывали байки, третьи просто сидели смирно и потихоньку портили воздух.

Однако покой этот и в человецех благоволение длились не слишком долго. После ужина, представлявшего собой необыкновенно жидкую кашу и стакан теплой коричневой воды, больше похожей не на чай, а на жидкие производные человеческого организма, двери камеры снова открылись, и туда был водворен знакомый уже нам бородатый карла, которого герцог звал загадочным именем Лисун. Испуганный карла, встреченный восторженным гоготанием всей камеры, быстро забрался под лавку и глядел оттуда бешеным взором, вызывая необыкновенное веселье всех мазуриков.

– Гляньте, экая мышь бородатая, – проговорил цыган Сенька Босачёнок и для общего увеселения взялся вытягивать карлу из-под лавки. Но все было тщетно – бородатая мышь держалась крепко и выходить из своего укрытия никак не желала.

Неизвестно, какие бы меры предприняли шаромыжники, чтобы изъять Лисуна из его убежища, и до какого бы глумления дошли, но, к счастью, карлу разглядел надворный советник.

– Ага, – сказал он весело, – так мы с тобой знакомы, братец! Ведь ты извозчик, который взялся доставить нас в Царское Село. Куда же это ты, любезный, запропал в тот раз – ведь мы по твоей милости мало вдребезги не разбились!

Услышав такие слова, карла отчего-то воодушевился, вылез из-под лавки и обратился к насельникам камеры с прочувствованной речью.

– Братцы, – взволнованно заговорил он, прижимая пухлые