Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

многие мужчины думают так же. Многие не испытывают даже простой симпатии к своему предмету, только чувственное влечение.

Пушкин пожал плечами: какое ему дело до многих – он говорит лишь о себе. И раз уж его попрекнули непостоянством, он хотел только объяснить, в чем состоит его прегрешение и чем он руководствуется, когда идет противу правил.

– Ну, хорошо, – сказала Александрин, – а разве одно лишь кокетство или расточаемые любезности не позволяют мужчине насладиться этими флюидами?

Пушкин покачал головой: по его разумению – нет, не позволяют. Или позволяют, но не в достаточной степени. Ибо влюбленная женщина – это благоухающий цветок на поляне жизни, а кокетка – всего лишь бумажный сухоцвет. В нем те же краски, но нет естественного аромата и естественной радости цветка живого…

Александрин порывисто поднялась с дивана и подошла к Пушкину. Обошла его со спины, положила руки на плечи, сказала, волнуясь:

– А я? Кто я для тебя? Цветок живой или искусственный?

Пушкин открыл было рот, чтобы ответить, но тут в дверь постучали.

– Кто там? – с досадою спросил Пушкин.

Из-за двери донесся голос старого слуги Пушкина, Никиты Козлова. Таких, как Никита, в русских дворянских семьях зовут дядьками: они и воспитывают недорослей, и сопровождают их, насколько хватит их собственной жизни.

Услышав голос Никиты, Александрин отступила к окну. Спустя мгновение и сам дядька вошел в кабинет.

– Его благородие Георгий Афанасьевич Измалков с визитом, – возгласил он.

Пушкин, волнуясь, поднялся со стула.

– Зови, – сказал он коротко.

По губам Александрин скользнула горькая усмешка. Никита исчез, и спустя полминуты в кабинет вошел молодой человек. В отличие от прежних времен лицо у него было не румяным, а бледным – видимо, он изрядно замерз.

– Александр Сергеевич, – сказал он, делая шаг навстречу Пушкину, но, увидя Александру Николаевну, стушевался и замер на месте.

– Я, пожалуй, оставлю вас, – проговорила Гончарова, – пойду посмотрю, чем занята Таша.

Она вышла из кабинета, молодой человек проводил ее почтительным поклоном.

– Ну? – сказал Пушкин с нетерпением, приступая к Измалкову-младшему.

– Анастасия просит вас прийти.

– Когда?

– Прямо сейчас. Если, разумеется, это возможно.

Пушкин вперил в него пытливый взор.

– Что-то случилось?

– Да, – несколько неуверенно отвечал тот.

– Что именно?

– Не могу сказать. Но дело требует вашего непременного присутствия.

И, видя, что Пушкин как-то колеблется, добавил:

– Объясню все по дороге.

– По дороге, – эхом повторил Пушкин. – Что ж, я готов. Вот только оденусь.

И крикнул зычно:

– Никита!

Немедленно явился дядька с одеждой в руках. Спустя пять минут Пушкин и Измалков уже выходили на улицу.

– Она дома? – спросил поэт.

Молодой человек покачал головой – сестра его спрятана в тайном месте.

– На чем поедем? – сказал Пушкин, распахивая шубу, от волнения ему сделалось жарко. – Возьмем извозчика или…

Измалков отвечал, что он уже нанял экипаж, и указал Пушкину на карету, где на козлах сидел возчик в светлой бекеше и низко надвинутой на глаза барашковой шапке. Пушкин легко взлетел на ступеньку и пропал в недрах кареты, за ним последовал Измалков. Спустя полминуты он высунулся из окна, сказал с нетерпением:

– Что стоишь, езжай!

– Куда прикажете? – спросил возчик, чуть встряхивая вожжами.

– Я же говорил: на Галерную, к дому Потемкина.

– К дому Потемкина, – повторил возчик, по-прежнему не трогаясь с места.

– Ты что, дурак, не слышал меня? – прикрикнул Измалков.

– Так точно, – сказал возчик. – Не слышал. А то ли слышал, но не понял.

Он потянул с головы шапку и медленно повернулся прямо к Измалкову. На того глянула разбойная физиономия: пепельно-серые усишки, раскосые глаза, крупные зубы.

– Дьявол! – в ужасе вскричал Измалков, выпадая из кареты.

Он упал прямо на мостовую, тут же подхватился, поднялся, сделал шаг, поскользнулся, снова упал, вскочил и с необыкновенной какой-то скоростью побежал вперед по заснеженному тротуару, расталкивая праздную публику.

– Что же это ты, от лошади пешком убежать думаешь? – с укоризной вслед ему проговорил возница, понукая лошадей и неторопливо разворачивая карету. Но, пока он разворачивался, Измалков куда-то исчез. Сколько ни крутил головой возчик, сколько ни прицокивал на лошадей – Георгий Афанасьевич так и не появился.

Из кареты тем временем выглянул изнемогающий от нетерпения Пушкин.

– Так что, едем ли мы? – спросил он у возчика.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – отвечал тот молодцевато.

– А где же Измалков?

– А пес его знает, – неожиданно развязно отвечал возница. – Опять сбежал, собачий сын!

При этих словах Пушкин пригляделся к нему повнимательнее и нахмурился.

– Господин Хвостов, если мне память не изменяет. Не ожидал вас здесь встретить!

– И я не ожидал, – несколько сварливо отвечал Терентий. – Я, признаться, думал, что мы раньше увидимся. Вы же хотели господину Аминину вызов отправить.

Пушкин кивнул: да, он хотел.

– Чего же не отправили?

– Недосуг было, – отвечал поэт сухо. – Дел много.

Терентий покачал головой.

– Эх, Александр Сергеевич, какие там у вас дела? Сиди да перышком корябай. Читал я тут ваши вирши. «Я люблю в Венере грудь, губки, ножку особливо, но любовное огниво – цель желанья моего…» Вы уж себе что хотите, а я ничего такого не нахожу.

– Потому что ты дурак, – отвечал поэт, пряча улыбку.

Помощник амининский развел руками: что ж, не без того, надо думать. Однако что же такое есть дурак, если присмотреться как следует? Дурак это и есть обычный человек, хоть благородного, хоть простого звания. Без дурака свет не стоит. Коли бы все вокруг были умными, только бы и знали, что стишки писать да на арфах бренчать. А между тем вокруг далеко не райский сад, кто-то ведь и работать должен. А работа, известно, дурака любит. Вот и выходит, что без дурака как без воды: и ни туды, и ни сюды.

– Я с тобой, болваном, спорить не буду, – усмехнулся Пушкин, – а если хочешь понять смысл поэзии, спроси хоть у своего хозяина.

– Да я бы спросил, вот только нельзя никак.

– Что случилось? – удивился Пушкин. – Умер он, что ли?

– Не так чтобы совсем умер, но недалеко от этого.

– Довольно загадки загадывать, – сердито сказал Пушкин, – что еще у вас там стряслось?

Терентий понизил голос и проговорил, глядя Пушкину прямо в глаза:

– Так что, ваше высокоблагородие, изволите видеть, хозяин мой нынче загремел на съезжую.

– За что же это его? – удивился Пушкин. – Он же, кажется, сам из судейских.

– Да вот как раз за это и взяли. За преданность закону и человеколюбие – и ни за что более, – заключил Терентий с необыкновенной убежденностью.

Глава одиннадцатая. В компании шаромыжников

Тем временем преданный закону человеколюбец Аминин действительно сидел на съезжей, то есть