Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

однако, мешала Козюле набросить на Аминина смертельный шнурок. Чуть подумав, он показал глазами стоявшему тут же цыгану, чтобы тот сдернул шубу. Секунду поколебавшись, тот кивнул и дернул – шуба съехала к ногам. В ту же секунду Козюля зашел со спины, набросил на горло Аминину шнурок и затянул его что было силы.

Глаза надворного советника немедленно открылись – в них не было и намека на сон. Он скрипнул зубами, попытался вывернуться и схватить убийцу за руки. Но не тут-то было. Козюля был опытный душегуб и ловко уворачивался от амининских объятий, продолжая все сильнее стягивать на его шее удавку. В борьбе душитель перевернул надворного советника лицом в лавку и встал коленом ему на спину. Аминин сделался совершенно беспомощен и только судорожными рывками пытался сбросить с себя врага, который так затянул шнурок, что, казалось, вот-вот перережет надворному советнику шею.

Схватка шла в полной тишине, Аминин, борясь, не издавал ни звука, душитель только дышал тяжело, пытаясь удержать жертву под собой. Секунда, другая, третья – руки Аминина ослабли и уперлись в лавку, ногти его в предсмертной судороге стали царапать дерево.

– Со святыми упоко-ой… – шепотом запел душитель.

И в этот миг тяжелый удар настиг Козюлю – это стоявший за ним Босачёнок от всей души въехал ему в ухо. Удар не свалил Козюлю с ног, но тот покачнулся и ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Аминин вывернулся, лег на спину и страшно ударил Козюлю ногой прямо в подбородок.

Тот молча повалился в руки стоявшего за его спиной цыгана.

Очнувшись спустя пару минут, Козюля обнаружил себя на лавке возле двери. Увидел над собой суровое лицо Феликса Васильевича, но не сделал даже попытки подняться, только затрясся от ужаса.

– Не убивай, вашбродь, – бормотал он чуть слышно, – Христом Богом прошу – не убивай!

– А ты когда Измалкова душил, он тебя тоже просил Христом Богом не убивать? – спросил Аминин почти ласково, но ласковость эта была страшнее любой ярости. – Почему же ты его не послушал? И почему я должен слушать тебя?

Козюля молчал, только трясся да глядел на надворного советника очумевшим взором.

– Ну вот что, – сказал Аминин, потирая шею, на которой вспух рубец от шнурка душегуба, – договоримся с тобою так. Я тебя, так и быть, не трону и даже начальству тюремному не выдам. Но при одном условии: ответишь, почему и как ты убил несчастного Афанасия Иваныча.

– Согласный я, – закивал душитель, – только не троньте. У меня старушка-мать, без меня ей не жить…

– Про старушку-мать ты апостолу Петру[23] расскажешь, – весьма невежливо перебил его Феликс Васильевич, – а сейчас садись да говори про Измалкова.

Рассказ у Козюли вышел недолгим. Измалкова раньше он не знал и никаких дел с ним не имел. Придушить его попросили добрые люди…

– Что еще за добрые люди? – брезгливо спросил надворный советник. – Ты мне тут не выкаблучивай и дурака не валяй. Имена у добрых людей имеются?

Добрым человеком оказался тюремный надзиратель по фамилии Балясный. Именно он попросил убить Измалкова, и даже денег обещал – червонец.

– Недорого у нас ценится жизнь человеческая, – хмыкнул Аминин. – И что же ты – торговаться не стал?

Вид у Козюли сделался оскорбленным.

– Зачем торговаться? Я же вижу – человек душевный, ну и мы со всей душой. Десять рублей – цена хорошая, бывало и за меньшее приходилось скоромиться.

Балясный втайне от всех перевел Козюлю ненадолго в камеру к Измалкову, а когда дело было сделано, вернул обратно, в общую камеру. Разумеется, о деле своем душитель никому не говорил. Однако, когда на следующий день стало известно о гибели Измалкова, все, кто хотел, могли догадаться. И, видно, догадались.

Тут душегуб со злобой поглядел в сторону цыгана, который только насмешливо улыбался, чувствуя себя под защитой Аминина как за каменной стеной.

С минуту, наверное, надворный советник о чем-то думал.

– Что ж, – сказал он наконец, – иди пока спать. Утро вечера мудренее, а завтра побеседуем с твоим Балясным.

Взгляд у Козюли сделался тревожным.

– Вы только вот чего, вашбродь, вы только Балясному не говорите, что я вам про него рассказал.

– Это само собой, – усмехнулся надворный советник. – Скажу, что сам до всего дошел.

Не понявший сарказма Козюля отправился спать, а Аминин посмотрел на Босачёнка.

– Ну что, братец, видишь, как все хорошо закончилось. А ты всё – убьют, убьют.

– Закончилось, да не закончилось, – покачал головой цыган. – Козюлю мы разозлили не на шутку, мстить теперь будет.

– Не будет, – отвечал Феликс Васильевич загадочно. – Он в вашей камере надолго не задержится.

– А куда ж его?

– Куда? – задумался надворный советник. – Ну, послом в Париж не обещаю – скорее всего, под суд да на каторгу.

Цыган потянулся: хорошо бы. Уж больно не любит он всех этих убийц да душегубов. Он-то сам здесь по безобидному делу – обвинили, что коней крал.

– А ты не крал? – поддел его Аминин.

– Зачем не крал, – обиделся Босачёнок, – ясное дело, крал. Цыгану не красть коней нельзя, иначе какой он после этого цыган? Но все равно, в тюрьму сажать цыгана – хуже, чем смерти предать. Цыган – вольная душа, цыган свободу любит, степь, ветер, а его – в каталажку. Лучше бы убили, право слово.

– Не зарекайся, – посоветовал ему Аминин. – И вообще, для цыгана ты уж больно неповоротлив. Козюля твой едва не придушил меня, а ты все стоишь, глазами лупаешь.

– Так не было у нас уговора, чтобы я за вас заступался, – хитро сказал Босачёнок. – Это я сам решил помочь, а мог бы, промежду прочим, и не делать ничего.

– Почему же ты все-таки решил меня спасти? – с интересом спросил надворный советник.

Несколько секунд цыган молча смотрел на него, поблескивая черным своим, лошадиным глазом. Потом оскалился весело.

– Не люблю, – сказал, – когда людей убивают.

И с чистой совестью отправился спать.

Глава двенадцатая. Один безе

Следственный пристав Аркадий Филимонович Утицын, сидя в служебном кабинете, терзался сомнениями. Причиною этих сомнений был надворный советник Аминин. Вчера Утицын сгоряча арестовал Аминина и отправил его в камеру, но сегодня по некотором размышлении стал как-то колебаться: верное ли решение он принял?

Для колебаний этих имелись веские причины. Поэтому прежде чем отправиться с докладом к начальству, пристав решил кое-что уточнить. В самом деле, если вдруг он по ошибке арестовал важного человека, простой головомойкой дело не ограничится, могут и в должности понизить. А понижение в должности, для служивого человека и вообще неприятное, в случае Утицына было смерти подобно. Учитывая