Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

делу? Но на балу Герздорф, кажется, не был, а даже если и был – при чем тут надворный советник Аминин? Нет, нужно что-то иное, более, что ли, обтекаемое…

И тут в голову ему пришла блестящая идея. Ради такой идеи пришлось сменить даже выражение лица и общий тон разговора, который, будем откровенны, велся Аркадием Филимоновичем все-таки несколько свысока.

– Сергей Александрович, – Утицын слегка прокашлялся, – Сергей Александрович, у меня к вам будет такой вопрос. Не могли бы вы, используя ваши связи в обществе, узнать наверное – кто-нибудь видел этого Аминина до того, как он появился у нас в столице? Ведь в высшем свете много господ, которые живут на оба города – и в Москве, и в Санкт-Петербурге. И уж конечно должны быть такие, кто знает, точно ли надворный советник Аминин тот, за кого себя выдает.

– А вы отчего сами не спросите? – прищурился репортер. – Он ведь со вчерашнего дня сидит у вас на съезжей.

Утицын был ошеломлен: а это-то откуда известно господину журналисту?

Делягин усмехнулся снисходительно и развалился в кресле уже совершенно по-хозяйски. Откуда известно? Да ведь это ремесло его такое – всё про всех знать. Вот он и знает всё или по крайней мере многое.

Аркадий Филимонович мысленно чертыхнулся, но досады своей не показал.

– А кто еще знает, что он в камере?

Делягин задумался на секунду.

– Кроме меня? Да пожалуй, что и никто, – отвечал он. – Во всяком случае, ни братия наша репортерская, ни уж подавно в свете никому не известно.

– Ну, так я прошу вас держать это дело в тайне – во всяком случае, пока мы не разберемся, – сказал Утицын голосом почти искательным, как будто это он был репортер, а Делягин – пристав.

Сергей Александрович всплеснул руками. Ну разумеется, какой может быть разговор. Он будет нем как рыба, слово чести!

Пристав тут подумал, что у любой, даже самой мелкой, рыбы чести побольше, чем у господина журналиста, но говорить этого, конечно, не стал.

– Раз так, я убедительно прошу вас разузнать поточнее о том, кто таков этот Аминин и с какой целью явился в столицу, – сказал он самым дружеским тоном.

Репортер заулыбался, польщенный доверием пристава.

– Разумеется, – воскликнул он, – само собой. Как я могу вам отказать, ведь мы же с вами друзья! Я сегодня же все узнаю и доложу наиточнейшие сведения о господине надворном советнике, даже если это будет переодетый голландский король.

Аркадий Филимонович улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла не слишком уж кислой, и под предлогом срочных дел выпроводил Делягина из кабинета.

Что ж, подождать придется совсем немного. Утицын не сомневался, что журналист все узнает и доложит ему нынче же – в крайнем случае завтра с утра.

Однако едва Делягин покинул полицейский участок, как события стали разворачиваться с небывалой скоростью и, увы, совсем не в том направлении, которого ждал пристав.

Спустя пару минут после того, как дверь кабинета закрылась за репортером, в нее постучали. Не успел Утицын ответить, как дверь распахнулась, и на пороге возник одутловатый человек в поношенной шубе и порыжевшем цилиндре «дорсей».

– А! Вот он! – закричал незнакомец, бросая на стол свой цилиндр и раскрывая объятия. – Вот он, негодник, скрылся от всего света и сидит, как столпник и анахорет! Постой же, я тебе прочищу мозги! Будешь знать, как прятаться от лучших друзей!

– С кем имею че… – начал было ошеломленный Аркадий Филимонович, но незваный гость не дал ему докончить, сгреб за грудки и поднял со стула.

– Один безе! – закричал он и, действительно, влепил в щеку Утицыну поцелуй. – Мало тебе? Так вот же еще, получай!

Губы незнакомца с маху впились в другую щеку пристава. И хотя тот захотел увернуться, но незнакомец держал его чрезвычайно крепко. Вследствие этого Утицын был награжден еще одним поцелуем – мокрым и, на его взгляд, весьма противным.

– Ну что, довольно с тебя?! – закричал человек. – Узнал, наконец, канцелярская ты крыса, узнал наперсника детских лет, лучшего друга, да что друга – брата, любящего тебя больше жизни Михаила Щербачева?!

– Какой еще Щербачев? – взревел пристав. – Что здесь, черт побери, творится такое?!

В этот миг в кабинет легкой стопой в своей неизменной бекеше и овчинной шапке вошел амининский помощник Терентий Хвостов. Светлые усики его боевито топорщились, калмыцкие глаза смотрели хитро.

– Вот, господин пристав, – сказал он, – изволите видеть, привез вам паспорт его высокоблагородия господина Аминина.

Одутловатый человек с изумлением поглядел сначала на Хвостова, а потом и на Утицына.

– Господин пристав? Вы, верно, шутите! Разве это не товарищ моих детских забав князь Бигилдеев? Ты ли это, дорогой Абусалих?! Не держи меня в сомнениях, признайся, что это ты!

– Это не я, – отвечал Утицын, с отвращением отклеивая от себя руки господина Щербачева. – И будьте любезны, объясните, что вы тут делаете?

Незваный гость немедленно переменился в лице и вид приобрел чрезвычайно внушительный.

– Позвольте представиться, – приосанившись и с необыкновенным достоинством заявил он, – помещик Михаил Андреев сын Щербачев к вашим услугам. Теперь я ясно вижу, что вы не князь Бигилдеев: разрез глаз совсем не тот, да и постановка голоса иная. Князь говорил высоким тенором, вы же скорее склонны к баритону. Впрочем, я могу ошибаться. Вот если бы вы спели какую-нибудь арию, или хотя бы народную песню, я бы уж мог сказать наверняка, что вы точно не Бигилдеев, а что-то совершенно иное.

И тут, к ужасу пристава, помещик Щербачев, откашлявшись, голосом, не лишенным приятности, сам запел, призывно глядя ему в глаза:

– Вдоль по улице метелица метет;

За метелицей мой миленький идет.

Ты постой, постой, красавица моя,

Дай мне наглядеться, радость, на тебя!

Здесь он прервался и посмотрел на пристава вопросительно.

– Ну, что же вы, милостивый государь? Почему не поете? Подхватывайте, давайте вместе!

И снова заголосил:

– Красота твоя с ума меня свела,

Сокрушила добра молодца меня.

Ты постой, постой, красавица моя…

Тут он неожиданно прервался.

– Однако я вижу, вы сегодня не в голосе или просто манкируете моим благорасположением, – сказал он с обидой. – Что ж, когда так, не будем мучить друг друга и расстанемся. Засим, как говорят в Париже, орэвуар и адью[24]!

Поклонившись и сделав ножкою изящный пируэт, помещик Щербачев напялил свой цилиндр и направился к выходу. Но здесь его остановил Терентий.

– А паспорта? – сказал он многозначительно.

– Ах да, паспорта! – воскликнул Щербачев. – Совсем забыл!

Он сунул руку в