мирить – ничего не получается. Все – борцы! И все – за идею! И все знают, что это такое. И что только он ей верен, каждый из борцов знает точно…
Тошнит от всего этого. Максимов тоже борец. И, скажем прямо, грубоватый, хамоватый. Но я все же за него – что бывает очень трудно, иногда все висит на волоске, – но он делает дело. И в общем-то один. И сердце у него доброе (хотя ум иной раз и злой…).
Очень меня огорчает, что пробежала между вами – или еще бежит – кошка…
Черкните ему что-нибудь – хуже не будет…
Голубь мира, малость уже общипанный, жмет Вашу руку.
Вслед за этим посланием Некрасов пишет новое письмо Довлатову уже на следующий день. От лица себя и читателей «Нового американца»:
Да, дорогой Серёжа,
Я – старый ощипанный голубь мира. А птиц я вообще не люблю, даже соловьев, слишком уж внешне неказистые… Но…
На х<..> мне, нам эта ссора? На х<..>? Будет во много раз хуже! Поверь мне.
Озлобитесь друг на друга – и тогда всему конец!
Найди любую форму (а ты мастер душевного юмора) и дезавуируй на страницах своей хорошей (да!) газеты всю эту яновско-клепиковскую х<..>ню. Сделай это для меня – а значит – как вы любите говорить – и для тебя, читатель.
Настоятельно прошу!
Не пожалеешь!
Обнимаю
В. Некрасов
Прости за неожиданное «ты» – это от полноты чувств.
Источник безоглядной искренности, сердечной открытости и даже некоторой слезливости Некрасова объясняется в письме к нему Довлатова от 28 марта 1981 года. Из него становится понятным, что Некрасов не только писал, но и звонил строптивому редактору «Нового американца»:
Дорогой Виктор Платонович!
Спасибо, что позвонили. Алкогольный звонок – исключительно близкая мне когда-то форма общения. Сейчас я, увы, не пью. Но люблю саму идею по-прежнему.
Максимову я написал. Возможно, не то, что следовало. Извиняться и каяться нет причины. Уважение и любовь к Максимову – безусловны.
Далее идет просьба. И к Вам, и к Максимову (я изложил ее в письме к нему), и ко всем остальным знаменитым снисходительным людям. У нас возникло чрезвычайное затруднение. Мы перепечатали книгу Владимирова «Советский космический блеф». Мы перепечатали ее без разрешения. Это свинство, но это делается на каждом шагу. Вот и мы поленились согласовать. Владимиров через адвокатов требует 10.000 долларов. У нас нет и десятой части этой суммы. Мы все еще работаем бесплатно. И так далее. Не хочу плакаться.
Виктор Платонович, может быть, Вы знакомы с Владимировым? Не могли бы посодействовать? Денег у нас все равно нет. Получить их с нас – невозможно. Можно только закрыть газету. А это – жаль.
Клянусь, больше так поступать не будем.
Если Вы не знакомы с Владимировым или просьба кажется
Вам хамской – забудьте.
Скажем несколько слов по поводу яновско-клепиковских недостаточно хороших текстов, вызвавших такое возбуждение по ту сторону океана. В них, как полагал Максимов и его окружение, оклеветали самого Солженицына. Вот статья Елены Клепиковой и Владимира Соловьёва «Солженицын: выпускник Гулага», напечатанная в рубрике «Полемика». Вышла она в № 32 «Нового американца». Она представляет собой в первую очередь не политический и даже не литературный портрет нобелевского лауреата. Прежде всего это попытка передать, поймать экзистенциальную природу феномена Солженицына:
Солженицын одинок, как волк, отбившийся от стаи и не признающий ее круговых законов. Он знает, что любая идеологическая стая, даже оппозиционная, даже жертвенная, неизбежно превращается в мафию: с диссидентами он разорвал в том числе по психологическим причинам – как с мафией отщепенцев. Даже его разрыв с «Новым миром», и в самом деле, его alma mater, был не только идеологическим, но еще из писательского и политического инстинкта самосохранения.
Отказ Солженицына от письма в поддержку «Нового мира» в период гонений на журнал объясняется именно «волчьей» натурой писателя. И только во втором ряду возникает политическое объяснение его действий:
Делал ставку именно на русскую реакцию, на великодержавный шовинизм, на правую, консервативную оппозицию, чьи надежды на будущее политическое и идеологическое лидерство в России все более близки к осуществлению.
Авторы отмечают, что в «Письме к вождям Советского Союза» содержится призыв к идеологической и политической автаркии, отражающей особое самоощущение Солженицына:
Он пишет о тупике цивилизации, причем, подчеркивает, что на Западе хуже, чем у нас, и призывает советских руководителей «не погубить Россию в кризисе Западной цивилизации», но отказаться от идеологического, научного, торгового сотрудничества с Западом и замкнуться в здоровом изоляционизме с идейным упором на патриотизм. Западной демократии он противопоставляет государственную устойчивость и авторитарный порядок.
Клепикова с Соловьёвым, связывая крайний индивидуализм писателя с идеей государственного изоляционизма, видят в них общий корень:
Он вышел из страшной школы Архипелага ГУЛаг. Ее выпускники выносят не только ненависть к ней, но одновременно усваивают ее традиции, идеи, приемы, сам стиль мышления. Тем более такие страстные ученики, как Солженицын. Жертва учится у палача – невольно, но по необходимости, чтобы выжить. А привычка становится характером и умирает вместе с человеком.
Безусловно, статья – попытка «наброса», заточенная, жаждущая острой читательской реакции. Довлатов ценил подобные тексты, видя в них средство привлечения внимания аудитории. Вместе с тем статья концептуальная и требует полемического ответа у противной стороны. Желание сторонников Солженицына дать ответ, надавив лично на главного редактора, который посмел опубликовать неправильный текст, свидетельствовала о неумении использовать конвенциональное журналистское оружие. Непонятно, каким образом Довлатов, используя, по словам Некрасова, «душевный юмор», мог лично ответить клеветникам? И к чему мог привести подобный прогиб в будущем?
В любом случае попытка примирить враждующие стороны несколько запоздала. Довлатов за три месяца до переписки с Некрасовым уже «черкнул» Максимову. В письме от 24 января формально речь шла о судьбе статьи Вайля и Гениса в «Континенте» о новой прозе Аксёнова:
Дорогой Володя! (Когда-то Вы разрешили мне пренебречь Вашим отчеством. Хочу использовать это разрешение в удобной для меня ситуации.)
Дорогой Володя! Вы завернули Вайлю и Генису статью об Аксёнове. Резоны, изложенные Вами, удивляют своей мелочностью.
Я не буду говорить о демократии. О свободе печати. О злополучном плюрализме. Об автократии и толерантности.
Я хочу спросить – знаком ли Вам механизм газетной работы? Письмо Дина Каминская написала – мне. Готовил его к печати –
