скорее!
Клодий успел как нельзя вовремя. Иначе появившийся вдруг порыв ветра отнес бы его слова в сторону, и келевст просто бы не расслышал их. Но он услышал все, что хотел римлянин, и неожиданный для него, но ожидаемый сидевшими в лодке порыв ветра смутил его не на шутку.
— Видишь?! — заметив это, торжествующе прокричал Клодий. — Посейдон действительно справедливый и страшный на возмездие бог! Он услышал меня, и теперь начнется страшный шторм, который вас увлечет в морскую пучину, а нас, наоборот, вынесет к берегу!
С самым невозмутимым видом он снова уселся за весло и кивком приказал своим спутникам отплывать от корабля.
Новый, еще более сильный порыв ветра ударил келевста в спину. Он оглянулся и увидел быстро растущую штормовую тучу. Она прямо на глазах заслоняла все небо, и в черных недрах ее, словно змеи, мелькали ослепительные молнии.
При виде этого келевста охватил суеверный страх, который стал расти в его сердце, как эта туча. Впервые в жизни он ощутил настоящий животный ужас. Ведь сейчас его мог постичь гнев Посейдона — единственное, чего он боялся в этом мире!
— Эй! — крикнул он, пользуясь тем, что ветер, подхватывая его слова, мчал их вдогонку за лодкой: — А если мы вновь возьмем вас на борт?
Клодий попытался ответить, но поняв, что келевст уже не услышит его, красноречивыми жестами — на море, небо и судно — объяснил: ты верни, а там, может, твой бог и простит тебя!
Келевст согласно кивнул. А что ему оставалось делать? Он надеялся на веслах дойти до берега и причалить в укромном месте. Но эта невесть откуда появившаяся туча спутала все его планы. В шторм, без опытного капитана, даже такое прекрасное судно, как «Золотая стрела», сразу же превратится в беспомощную щепку на могучих волнах. Поэтому, как ни крути, а этот проклятый римлянин прав…
И он приказал рулевому изменить курс и догнать лодку.
Рабы — и оставшиеся верными своему господину и особенно предавшие его, изо всех сил постарались, чтобы поскорее поднять римлян на палубу.
Капитан сразу же бросился на свой капитанский помост и принялся отдавать команды словно бы ожившим матросам.
Все ожидали от Клодия слов упрека, угроз…
Но он, не говоря никому ни слова, скрылся в каюте и… тут же вернулся с боевым луком и полным колчаном стрел. Он наложил одну из них на тетиву и крикнул никак не ожидавшему этого келевсту:
— Я опытный охотник, келевст! Альбин и мои рабы могут подтвердить тебе это. Льва убиваю одной стрелой! Поэтому предлагаю тебе без сопротивления поменяться со мной местами. Короче говоря, ступай в лодку вместе со всеми, кто осмелился предать меня!
Услышав это, Грифон опустил голову и первым сделал шаг к борту, под которым была лодка.
— А ты куда? — остановил его Клодий.
— Туда… — потерянным голосом отозвался раб. — Я же ведь первым тебя предал!
— Не-ет! Ты мне еще нужен! — с холодной усмешкой остановил его римлянин. — Поэтому оставайся! Но если предашь меня еще раз, то даю слово, казню так, что утонуть в шторм покажется тебе за счастье! А вы что стоите? Особенно ты! — перевел он жало стрелы на предавших его рабов, остановив ее на том, который нагло вел себя в его каюте: — Я сказал, марш в лодку!
Келевст с рабами замешкались, не зная, просить Клодия о пощаде или же сразу выполнять его, похожий на смертный приговор, приказ.
И тогда Клодий, не долго думая, выстрелил в наглого раба. И пока тот падал к ногам келевста, мгновенно выхватил из колчана новую стрелу и снова натянул лук.
— Ну, долго мне еще вас упрашивать?
Не зная, кого опасаться больше, стрел Клодия или уже ревущего в снастях шторма, келевст, а за ним и предатели-рабы, решили, что в последнем есть хоть крошечная надежда, обреченно направились к борту.
— Клодий! Останови их! — попросил, не выдерживая этого, Альбин.
— И не подумаю! — отозвался тот.
— Но ведь сейчас начнется шторм, и они неминуемо погибнут!
— Точно так же, как сами хотели погубить нас!
— Прошу тебя, — принялся умолять Альбин, — не уподобляйся им и не становись сам убийцей!
Но Клодий был непреклонен:
— Нет, они не заслуживают ни малейшего снисхождения!
И тогда Альбин, решив призвать на помощь все, что говорил ему эти дни, грозно спросил:
— Ты же ведь хочешь, чтобы в День Судный простил тебя Бог?
— Ну допустим, хочу!
— Тогда прости и их! Поверь, это — обязательное условие!
Клодий в нерешительности покосился на Альбина и тот, заметив это, с деланным упреком добавил:
— В конце концов — ты ведь римлянин и должен делать все по закону?
— По закону? — неожиданно оживился Клодий. — Ну ладно, сделаем по закону! Хотя, честно говоря, зря ты напомнил мне это…
— Почему?
— Сейчас сам поймешь! В лодке у этого келевста был хоть малейший шанс спастись, благодаря заступничеству так любимого им Посейдона, а теперь…
Клодий остановил уже начавших спускаться в лодку рабов и велел им связать келевста.
— Так-то ты отвечаешь на мою милость? — прорычал тот, готовый броситься и растерзать римлянина, но, видя, что жало стрелы направлено прямо ему в сердце, покорно протянул руки:
— Ладно, твоя взяла…
Рабы быстро связали его корабельным канатом.
— Так-то оно будет лучше! — усмехнулся Клодий и, опуская стрелу, наконец, ответил на вопрос келевста: — А что ты хотел — чтобы я благодарил тебя за это? Ты — бунтовщик! И поэтому по закону я обязан сдать тебя властям в ближайшем порту. А что они там с тобой сделают — посадят в медного быка, под которым разведут огонь или распнут на кресте, меня уже не касается! В трюм его! С предавшими рабами я разберусь потом! — приказал он. — А сейчас все по местам! Слушать теперь только капитана!! Спасать судно!!!
И, пригласив Альбина следовать за собой, скрылся в каюте в надежде переждать там шторм, всей яростью набросившийся на одинокое в обезумевшем морском просторе судно…
5
С этой первой и последней прогулки, как заметил Александр, в состоянии Веры стала прослеживаться строгая закономерность. Все было хорошо и спокойно, пока она молилась, не осуждала бросившую ее на произвол судьбы сестру с подругами и терпела недостатки окружавших ее людей. Но стоило ей только опять со злобою вспоминать прошлое, или быть властной и жесткой, как болезнь возвращалась. Причем, с каждым разом все в более сильной форме.
Это подтвердили и сестра милосердия, в первую очередь страдавшая от нападок Веры, и даже образец терпения — добрейшая Гульфия.
Только сама Вера упрямо не
