Тем временем подрастал младший сын Грозного, Дмитрий, жил в Угличе с матерью, Марией Нагой. А в Риге на положении полупленницы содержалась еще одна родственница покойного царя, двоюродная племянница Мария Владимировна – в свое время Иван Васильевич выдал ее замуж за датского принца. Сама по себе она вряд ли представляла угрозу для Годунова, но он опасался, что через нее и ее дочь кто-то еще сможет получить права на престол. С помощью англичанина Горсея Марию выманили в Россию, наобещали ей золотые горы. Но на родине взяли под стражу и постригли в монахини. Ее дочь, привезенная вместе с ней, вскоре скончалась, и мать подозревала убийство. А в 1591 г. был зарезан царевич Дмитрий. Кто стоял за преступлением? Годунов? Или зарубежная агентура сработала под Годунова, уже намечая использовать самозванца?
Однозначного ответа мы дать не можем. В любом случае, убийство четко легло в русло действий и чаяний временщика. В 1598 г. умер Федор Иоаннович, и прямых наследников у него не оказалось. В общем-то, права на престол имели несколько человек. Двоюродный брат царя Федор Романов, глава Боярской думы Федор Мстиславский, Василий Шуйский, Симеон Бекбулатович. Но аристократы оказались не готовы и не способны объединиться вокруг какого-то одного кандидата! Другие считали себя не менее знатными. Соглашались, что нельзя допускать к трону Бориса, но нашли только один вариант, удовлетворявший всех, – предложили народу присягать на имя Боярской думы.
Ну уж тут люди возмутились. Они слышали о безобразиях боярского правления в юности Ивана Грозного, знали о разгуле аристократов в Польше. Годунов этим возмущением не преминул воспользоваться. Он готовился заранее, завоевал немалую популярность у москвичей, поддержку церкви. Столица выступила за Бориса. А высшим органом России являлся Земский собор из представителей разных сословий, разных городов и уездов. Когда его созвали, Годунов оказался единственным кандидатом и был избран вполне законным царем.
На его потенциальных соперников сразу же посыпались удары. Симеону Бекбулатовичу Борис прислал в подарок вино, и он в одночасье ослеп. А против Романовых инспирировали дело о колдовстве. Пятерых братьев подвергли пыткам, старшего, Федора, бывшего щеголя и удалого вояку, постригли в монахи под именем Филарета, постригли и его жену, отправили в ссылку сына Михаила. Остальных братьев разослали по тюрьмам, трое из них умерли в заточении. Опалы и ссылки постигли кланы, близкие к Романовым, – Черкасских, Сицких, Шестовых, Репниных, Карповых, Шестуновых. Мстиславского и братьев Шуйских Годунов счел менее опасными и трогать не стал. Но держал под надзором и запрещал им жениться, чтобы их роды пресеклись.
Воспользоваться раздорами в России Польша, к счастью, не могла. «Сверхдержава», которую конструировали иезуиты, развалилась. Шведы увидели, как Сигизмунд прислуживает Ватикану, и встревожились – как бы король и у них не реставрировал католицизм. В 1599 г. совершили переворот, возвели на трон его дядю, Карла IX. При этом Польша и Швеция смертельно рассорились.
А в самой Речи Посполитой в ответ на преследования православия заполыхали восстания. Сперва – Косинского. Мятежники захватили Белую Церковь, войско их достигло 20 тыс. Но поляки предложили заключить мир. Косинский был приглашен для переговоров, вероломно схвачен и казнен. Однако через несколько лет последовало восстание Наливайко. Его удалось разгромить, Наливайко и его полковников изжарили в Варшаве в медном баке, специально предназначенном для мучительных казней. Возобновлялись мятежи в Добровнице, Остре, Брацлаве, Корсуни. Сейм издал постановление «О своеволии Украины», предписывающее «беспощадные кары» за любые «эксцессы». Сигизмунд запретил продавать простонародью оружие.
Но православные защищали веру не только оружием. Они стали создавать братства: Львовское, Виленское, Киевское, Могилевское. Открывали собственные школы в противовес иезуитским, организовывали типографии для выпуска литературы, брали под покровительство гонимых священников, готовили квалифицированных проповедников. А московское правительство и патриархия не отказали им в помощи, деятельно поддерживали братства. Слали деньги на печатание книг, строительство храмов. Получалось, что одно цепляется за другое. Россия становилась помехой даже для того, чтобы уничтожить православие внутри Речи Посполитой.
Когда на трон взошел Годунов, Рим не преминул прощупать и этого царя. В Москве побывали папские послы Коста и Миранда. Повторяли старые предложения унии, посулы короновать царя императором, признать его права на Константинополь. Успеха они не имели. Иезуиты в своих донесениях сетовали: «И при таком изобилии духовной рыбы (т. е. потенциальных обращенных) нельзя протянуть рук, чтобы взять ее…»; «О, если бы наши отцы с самого начала пришли в эту страну не под своим, а под чужим именем! Многое тогда было бы в лучшем положении». Да, именно так – не под своим, а под чужим именем…
Горючий материал для грядущего взрыва обеспечил сам Годунов. Он по убеждениям был западником и взялся за реформы по европейским образцам. В частности, закрепостил крестьян. До него люди на Руси свободно переходили от одного землевладельца к другому на Юрьев день. Борис переходы отменил. Мало того, был принят закон, что любой человек, прослуживший по найму полгода, становился вместе с семьей пожизненным и потомственным холопом хозяина. Это ударило по городской бедноте, подмастерьям, мелким ремесленникам. Породило массу злоупотреблений – богатые и власть имущие обманом и силой захватывали людей в холопство.
А на всех теплых местах очутились родственники и клевреты нового царя. Спешили обогатиться и пустились во все тяжкие, безоглядно хищничали. Опасаясь потенциальных очагов вольности и пытаясь перекрыть лазейки для беглых, Борис вознамерился ликвидировать казачество, направил на Дон карательные экспедиции. Подати по сравнению со временами Ивана Грозного возросли в 20 раз. Простонародье застонало от такого гнета – ну что ж, Годунов открыл для него отдушину – кабаки. В прежние времена свободная продажа спиртного на Руси запрещалась. А кабаки оказались очень выгодными. Они позволяли дополнительно выкачивать прибыли, а заодно выявлять недовольных, проболтавшихся в пьяном виде, их тащили в тюрьмы и на пытки.
Добавилась Божья кара – засуха, несколько голодных лет. Множество людей вымирало, разбредалось по стране в поисках хлеба. Бояре и дворяне распускали холопов, не в силах их прокормить. А когда голод миновал, принялись разыскивать их. Возвращаться в крепостное состояние, разумеется, не хотелось. Возле самой Москвы появились и бесчинствовали многочисленные банды разбойников. Их отлавливали, казнили. А на юге раскинулось военное приграничье – крепости, засечные черты. Здесь жили трудно, с оружием в руках, в постоянных стычках с татарами. Людей всегда не хватало, и воеводы смотрели сквозь пальцы, откуда и кто появился. Сюда стекались и голодающие, и опальные казаки, и беглые, и разбойники. Южные города превратились в настоящую пороховую бочку.
Тогда-то и появилась «спичка» – Лжедмитрий. Откуда? Кем он был? Исчерпывающего ответа нет до сих пор. Немоевский, Олеарий и Костомаров приводят весьма убедительные доводы, что он все-таки не был расстригой Гришкой Отрепьевым. Москвичи заметили, что крестное знамение он клал не совсем так, как было принято на Руси. Вроде правильно, но в каких-то неуловимых мелочах движения отличались. А это впитывалось с молоком матери, отвыкнуть за три года бывший монах не мог. Не совсем так он прикладывался и к иконам. Не ходил регулярно в баню (а русские, в отличие от западноевропейцев и поляков, были очень чистоплотными, мылись не реже двух раз в неделю). Не отдыхал после обеда (русские вставали рано, с восходом солнца, поэтому ложились днем на часок вздремнуть). Да и речи, произносимые Самозванцем, выдают следы польского воспитания. Отсюда Костомаров приходил к выводу, что он был русским, но родился и вырос в Речи Посполитой.
Впрочем, был ли он Отрепьевым или нет, не суть важно. Гораздо более показательными представляются факты, что вокруг Самозванца обнаружились те же самые личности, которые и раньше были задействованы в тайных операциях Рима. «Первооткрывателем» и главным покровителем Лжедмитрия выступил не кто иной, как Юрий Мнишек. Принял у себя в имении, представил к королевскому двору, выступил ярым поборником похода на Россию. А в успехе был настолько уверен, что сосватал «царевичу» собственную дочь.
Опекать Лжедмитрия взялись иезуиты. Он пересылался с Ватиканом, подписал обязательства подчинить папе русскую церковь, а полякам отдать приграничные области со Смоленском. В нашу страну он вторгся с жиденькими отрядами, у него было всего 5 тыс. разного сброда. Но рядом с ним постоянно находилась группа иезуитов, которые маскировались под русских священников. То есть готовились задолго – успели изучить язык, православное богослужение, отрастить бороды. И в это же время, когда Самозванец вступил на русскую землю, в Венеции вышла книга «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием». Она слово в слово пересказывала легенду о «спасении царевича», которую озвучивал сам Лжедмитрий.
