Председатель — Владимир Ульянов (Ленин);
Народный комиссар по внутренним делам — А. И. Рыков;
Земледелия — В. П. Милютин;
Труда — А. Г. Шляпников;
По делам военным и морским — комитет в составе: В. А. Овсеенко (Антонов), Н. В. Крыленко и П. Е. Дыбенко;
По делам торговли и промышленности — В. П. Ногин;
Народного просвещения — А. В. Луначарский;
Финансов — И. И. Скворцов (Степанов);
По делам иностранным — Л. Д. Бронштейн (Троцкий);
Юстиции — Г. И. Оппоков (Ломов);
По делам продовольствия — И. А. Теодорович;
Почт и телеграфа — Н. П. Авилов (Глебов);
Председатель по делам национальностей — И. В. Джугашвили (Сталин).
Пост народного комиссара по делам железнодорожным временно остался незамещенным[212].
В министерства старого правительства были назначены временные комиссары — тоже большевики: в Министерство иностранных дел — Урицкий и Троцкий; в Министерство внутренних дел и юстиции — Рыков, в Министерство труда — Шляпников, в Министерство финансов — Менжинский, в Министерство социального обеспечения — Коллонтай, в Министерство торговли и путей сообщения — Рязанов, в Морское ведомство — Корбир, в Министерство почт и телеграфов — Спиро, в Управление театров — Муравьев, в Управление государственных типографий — Дербышев. Комиссаром Петрограда назначили лейтенанта Нестерова, комиссаром Северного фронта — Позерна[213].
По факту власть Советов означала власть большевиков и наоборот. Об этом говорил Ленин, обращаясь к делегатам крестьянского съезда: «Я пришел сюда не как член Совета Народных Комиссаров, а как член большевистской фракции, надлежащим образом избранный на настоящий Съезд. Впрочем, никто не станет отрицать, что теперешнее русское правительство сформировано большевистской партией. Так что, в сущности, это одно и то же…»[214]
Трудно судить, придавал ли Ленин в первые дни революции существенное значение возникшей конфигурации власти. Партия большевиков явно не рассчитывала именно на такое распределение «портфелей», более того, и не могла рассчитывать — предсказать поведение фракций советских партий на съезде не мог никто.
В принятом II Съездом Советов Декрете об образовании правительства говорилось: «Заведование отдельными отраслями государственной жизни поручается комиссиям, состав которых должен обеспечить проведение в жизнь провозглашенной съездом программы…
Правительственная власть принадлежит коллегии председателей этих комиссий, т. е. Совету Народных Комиссаров. Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному Исполнительному Комитету…»[215]
Эта схема, разработанная партией большевиков и принятая Съездом Советов, кроме весьма ценного представления о конфигурации новой власти, дает также хорошее представление о том, сколько в вопросах о власти уделено партийности, а сколько — мнению Советов. Напомню, что несмотря на большевистское большинство, Советы были органами многопартийными. Принятая Съездом схема была весьма далека от попыток установить в стране однопартийность или единовластие.
Впрочем, Ленин явно не был склонен рефлексировать по поводу уже произошедшего. «Правительство» и «парламент» сформировал имеющий кворум съезд, на демократических началах, в результате жесткой полемики, и демонстративно покинувшие его представители «соглашателей», отказавшись от работы на съезде, могли винить в поражении только самих себя.
Другой вопрос, что «соглашатели» не признали съезд Советов и, соответственно, его решения. Но это был лишь внешний слой аргументации. В создании Советской власти они видели попытку практического осуществления диктатуры пролетариата, искренне полагая Советы классовыми органами. Н. Суханов писал: «Советы рабочих депутатов, классовые боевые органы, исторически образовавшиеся (в 1905 году) просто — напросто из «стачечного комитета», — как бы ни велика была их реальная сила в государстве, — все же доселе <они> не мыслились сами по себе, как государственно-правовой институт; они очень легко и естественно могли быть (и уже были) источником государственной власти в революции; но они никому не грезились в качестве органов государственной власти, да еще единственных и постоянных. Во всяком случае, без предварительного социологического обоснования пролетарской диктатуры…»[216]
Формирование чисто большевистского правительства лишь утвердило «соглашателей» в их мнении — классовые органы и диктатура пролетариата. Такая ситуация, с их точки зрения, являлась в условиях буржуазной революции демагогической ересью.
«Товарищи!.. — писали газеты эсеров и меньшевиков. — Вас подло и преступно обманули! Захват власти был произведен одними большевиками… Вам обещали землю и волю, но контрреволюция использует посеянную большевиками анархию и лишит вас земли и воли…»[217].
«Известия», говорившие от имени ЦИК 1-го состава, сообщали: «…A что касается съезда Советов, то мы утверждаем, что не было съезда Советов, мы утверждаем, что имело место лишь частное совещание большевистской фракции». «Наш долг, — восклицало эсеровское «Дело Народа», — разоблачить этих предателей рабочего класса. Наш долг — мобилизовать все силы и встать на защиту дела революции»[218].
Ушедшие со съезда партии требовали образования власти, «ответственной не перед советами, а перед демократией»[219]. Они выдвигали лозунг «только правительство, составленное из представителей всех партий, может представлять волю народа». С политической точки зрения это означало отмену итогов Октябрьского переворота. В качестве советских партий они и так могли занять места в новом «парламенте» и «правительстве» Советов, — другой вопрос, что именно власть Советов они и отвергали, вновь призывая к созданию над-советских управляющих структур, больше соответствующих каноническим представлениям о буржуазной республике.
По сути, речь шла о воссоздании коалиционного Временного правительства. И работа по его воссозданию активно началась с первого дня большевистского восстания. Кадеты, меньшевики и эсеры были уверены, что правительство Ленина не продержится и пары недель. Меньшевик-оборонец капитан Гомберг заявлял сразу после переворота: «Может быть, большевики и могут захватить власть, но больше трех дней им не удержать ее. У них нет таких людей, которые могли бы управлять страной. Может быть, лучше всего дать им попробовать: на этом они сорвутся»[220].
Следует отметить как отдельный факт это расслоение офицерского корпуса: впоследствии сформировалось мнение, согласно которому царское офицерство — монархисты по большей части — ушло в Белое движение под лозунгом «Вера православная, власть самодержавная»; это совершенно неверно. Конечно, были монархисты, но, как мы видим, были офицеры и в составе ВРК, немало было их и в числе сторонников меньшевиков и эсеров; они оказались по разные стороны баррикад, но не в стремлении возродить дореволюционную Россию: будучи социалистами, они по-разному понимали революционный процесс.
Однако, наряду с такими «шапкозакидательскими» настроениями, какие демонстрировал меньшевик Гомберг, к выводу о скором крахе партии Ленина подталкивал и трезвый анализ. Меньшевик-интернационалист Б. Авилов, оставшийся на Съезде советов, в своем выступлении говорил большевикам:
«Мы должны отдать себе ясный отчет в том, что происходит и куда мы идем… Та легкость, с которой удалось свалить коалиционное правительство, объясняется не тем, что левая демократия очень сильна, а исключительно тем, что это правительство не могло дать народу ни хлеба, ни мира. И левая часть демократии сможет удержаться только в том случае, если она сможет разрешить обе эти задачи.
Может ли она дать народу хлеб? Хлеба в стране очень мало. Большинство крестьянской массы не пойдет за вами, потому что вы не можете дать крестьянам машины, в которых крестьяне так нуждаются. Топлива и других предметов первой необходимости почти невозможно достать…
Так же трудно, и даже еще труднее, добиться мира. Правительства союзных держав отказались говорить даже со Скобелевым, а предложения мирной конференции, исходящего от вас, они не примут ни в коем случае. Вас не признает ни Лондон, ни Париж, ни Берлин.
Пока нельзя рассчитывать на активную поддержку пролетариата союзных стран, ибо он в своем большинстве пока очень далек от революционной борьбы…
