знаю, сколько их тут! Вижу —две. Дык, сумерки же еще! Перед рассветом, солнышка еще не видать, темновато. А в лесу оно еще темнее! Деревья черные стоят, да кусты косматые. Будто твари такие-же! Вмазал гадине по башке, покатилася она в кусты от дерева того, гляжу: А там, — пацан к дереву привязанный! Мальчишка самый настоящий. Годков десять! Из — «наших» он! Рыженький такой, да лохматенький. Глаза большие, желтые-желтые! И ушки на макушке у него — треугольничком такие. Да руки с коготками. Будто котик он! Красивый такой мальчишка. Только напуганный совсем. Дрожит, плачет, да веревки коготками разодрать пытается. И долго видать дерет их, вон все узлы размочалены! Не выходит у него. Уж очень крепко привязанный...
Волк с гадиной своей справился. Оббежал вокруг. Вроде никого больше нету! Я пока пацана отвязал. Распутал узлы эти поганые, да веревки скинул с него. Он меня тоже боится, шипеть начал, зубами руку ухватит пытается! — Не боись! — говорю. — Чай — не твари эти! Звать-то тебя как? — спрашиваю. Перестал он кусаться. На меня, да на волка поглядел, да понял видать, что обижать его не собираемся. Успокоился весь. — Степан я! — говорит. — А вы кто?
— Я Терентий буду. Он — волчок! С города едем. Домой. В Зареченку!
Он мне на руки так и упал. Обессилил совсем! Подхватил я его, да в машину отнес. Усадил в кабину. А он трусится еще. Перенервничал здорово... Волк к нему подсунулся, прижался боком своим к пацаненку этому. Греет! Степан сначала волка побаивался, дык понятное дело! Волчара-то дикий зверь, огромный, матерый! Только волк ласково к нему, даже лицо лизнул. Да я подбодрил. Мол — свои! Обнял волка Степан. Лицом в мех его густой уперся. Плачет...
— Это кто-же тебя так? — спрашиваю.
— Кирсан! — говорит. Да злобно так. Что-то еще хотел он сказать, да спохватился! — Тут где-то Аленка... Сестрица моя! — говорит. — Нас еще с вечера тут привязали. Чтобы тварям этим отдать! — Ох епть... Ну мы и искать! Кругом все разов десять оббежали. Все обшарили! Нету! Волк только веревки нашел коло дерева одного да ленточку красненькую. От платюшка Аленки — сестрицы его! Все. Ничо больше нету! Дажить крови нигде ни капельки. Все обсмотрел, да обнюхал волчок. Вернулись к машине. Совсем поник Степан. Сидит слезы по щекам. Волк ему нос под ладонь засунул, чтобы гладил, да отвлекся как-то. Я машину завел. Тронул. Еду потихоньку. Да вопросы у меня! — Это что еще за «Кирсан» такой? Что же это за скотина такая, что детей-то, к дереву привязывает?!
Плачет Степка, да рассказывает: — Староста наш. Деревенский! Он всех так, кто не с «обычных»! Соседей наших. Дядю Игоря и жену его — Миланью! И папаньку моего и сестренку... — глянул на меня Степан, да снова в слезы! Волчок сам дажить заскулил, да к Степану еще ласковей. Жалко ему Степку-то! И мне жалко! Только чую, дела тут творятся, ох недобрые...
— И где тот Кирсан? — сам спросил, а сам понимаю, уже где...
— В деревне он! Дом себе наш забрал. Большой самый! Папанька его строил для нас с маманькой, да сестренкой — Аленушкой. Жили чтобы... А он, как из тюрьмы вышел, так все к маманьке моей хотел в гости прийти, да не пускала маманька его! Говорила — Я замужем! Да все равно ему — настаивал! Еще говорил, мол: «Дура — со зверем живешь!» Это потому, что папа — такой. Как и я! И как сестрица моя... А мама — с «обычных»! Да еще про нас с Аленкой много всякого говорил — что «зверьки» мы! Мама отцу и пожаловалась. Набил ему морду папанька тогда. Здорово набил! И дружкам его — тоже набил! Чтоб не рыпались. Папанька же сильный, не то, что эти... Они и успокоились. А как зараза та началась, люди к нам поехали с города. Бежали от напасти той! Одна семья приехала, из «наших». Оружия много привезли, говорили — оборону делать надо! Да оружие то, за так всем и раздавали! И Кирсану давали. Он со своими дружками-то и набрался оружия того. А потом их убил! И в лес унес. От глаз подальше. А я — то видел! Сложили они тела людей тех, да и оставили там. Сразу твари тогда пожаловали! Видать на запах крови пришли! Забрали твари тела, да утащили. А куда — не знаю! В сторону города кажется... А Кирсана с его дружками — не тронули! Кирсан, тогда видать и смекнул — чтобы их не трогали, твари-то эти, он всех, кто не с «обычных» и в лес! И нас так... Папаньку застрелил. А сестрицу и меня — его дружки, так в лес отвели. Видать убивать — рука не поднялася! Привязали, да и бросили... А сам Кирсан — с маманькой в доме нашем. Живет гад, да маму там держит! Да бьет ее, чтобы убежать не думала! Дружки его так говорили, когда меня привязывали...
М-да. Вот такая гадость выходит. Сволочи — да и только! Но, пацану — точно домой нельзя. Снова у дерева окажется. Или сразу грохнут! И чо? Ехать? Чтобы пацан маму свою тут оставил?.. Тоже оно не правильно! Понял я, что делать дальше... Ну а чо тут непонятного? — Скот этот Кирсан! — говорю. — А маманьку твою, выручать надо!
Обрадовался Степка. Враз реветь перестал, подскочил, и ну тараторить: Да какая у него маманька хорошая, да добрая! Да какие она пироги печет! И что ее Серафимой звать, да как и ангела небесного! Да как песни умеет петь, да сказки какие знает! Да математику умеет и писать-читать умеет, и их научила, да вышивает, да рубахи шьет, да хлеб печет, да вареники лепит и с творогом, и с вишнями, да...
— Стоп! — говорю. — Сколько их?
— Кого?
— Дружков-то тех! У Кирсана что! — вот балда! Как про пироги, да вареники вспомнил, дык
