Позволю себе очень неполиткорректное отступление. Но — надо.
Про национальную лояльность.
Один мой знакомый израильтянин на все споры по поводу причин и итогов Второй мировой войны говорил мне так: «Я не знаю, что вы там думаете насчет Сталина и Гитлера, немецкого и советского тоталитаризма, секретных протоколов и всего прочего. Думайте, что хотите. Но я еврей. Поэтому у меня еврейская точка зрения на войну, кто там был прав, кто виноват. Вот она: немцы уничтожали евреев в концлагерях, а советские люди победили немцев, разрушили эти проклятые лагеря и освободили евреев, оставшихся в живых. Все понятно?»
Куда уж понятнее.
В Израиле есть неофициальный, но строгий запрет на Вагнера. Под музыку Вагнера евреев заталкивали в газовые камеры. Вагнер, разумеется, ни в чем не виноват. Он и умер-то за шесть лет до рождения Гитлера. Однако израильтянам невмоготу слушать все эти полеты валькирий. Им это, как изящно выражается современная молодежь, впадлу. Их можно понять. Это лояльность своему народу, своей истории.
Вот и вопрос: почему же это Юлиану Семенову и Татьяне Лиозновой было не впадлу очеловечивать и осимпатичивать нацистов, которые с ними бы разобрались быстро и четко. Под музыку Вагнера.
У меня нет ответа. Но этот вопрос задать я был обязан.
Вот и отдельным бывшим советским людям, ныне гражданам свободой России, наследникам Победы, внукам и правнукам убитых, раненых и умерших с голоду на той войне, почему-то не впадлу надевать свастики и делать «зиг хайль». Тосковать о голубоглазой и белокурой арийской расе, да и вообще пребывать в германско-языческом полубреду 1933 года изготовления.
В общем, плоховато у нас с национальной лояльностью.
Наверное, виноваты не мы, а глобализация и постмодерн (см. выше).
Нацисты-фашисты будут всегда, и в России тоже, и с этим фактом придется смириться. Как приходится смиряться с некоторыми другими несимпатичными проявлениями человеческой натуры или с вредными побочными эффектами усложнившейся общественной жизни.
Важно лишь, чтоб власть не использовала ни их, ни антифашистские молодежные движения как пешки или пугала. А еще важнее, чтобы наш народ в своем громадном большинстве ощущал естественную брезгливость, исторически обусловленный рвотный рефлекс при виде юнца со свастикой на черной куртке.
Но тут не заставишь, да и не научишь.
Остается только надеяться.
ВОЙНА ЗА ЛЮБОВЬ К ВОЙНЕ
Во-первых — любовь, во-вторых — война.
Р. Киплинг (1886)Советский народ не только умеет, но и любит воевать!
К. Ворошилов (1939)Как только я вышел во двор дома, куда мы переехали, ко мне подошел мальчик. «А вот у тебя дедушка кто?» — без предисловий спросил он. «Шофер», — даже с некоторой гордостью ответил я. «А у меня маршал», — сказал он. Это был двор дома № 3 по ул. Грановского (ныне Романов переулок). Мне было семь лет, ему тоже. Мы жили в подвале, они — в роскошных апартаментах дореволюционной постройки. Никаких классовых противоречий между нами — детьми — не было. Даже в гости ходили друг к другу. Хотя их дедушки были много красивее наших, чего уж там. Мундиры, ордена, парадные кортики и лаковые сапоги. Бывает штабная правда, бывает окопная. Так и здесь, возможно, бельэтажная и подвальная.
Так вот. Мне семь лет было, и во дворе я слышал, как две женщины — соседки из нашей подвальной квартиры — обсуждают третью, которая, наверное, была очень злая и вдобавок ужасно некрасивая. «А сама-то страшна, как Отечественная война», — сказали про нее.
То есть страшнее не бывает. Смелая народная метафора. Наверное, потому, что память о страшной войне была еще свежа. Я родился в 1950 году. Когда мне было семь лет, война была ближе и памятней, чем сейчас — августовский путч, не говоря уже о перестройке. Больше я ничего похожего не слышал. Ну, разве Окуджава: «Ах, война, что ты сделала, подлая». Кстати, эта песня написана ровно в том году, когда я услышал про страшную, как война, бабу — в 1958 году. Больше ничего плохого про войну как таковую, про войну как жестокий и необычный способ жить.
С 1947 по 1964 год Отечественную войну замалчивали. С 1965-го и по сей день — ее празднуют. Формально считается, что празднуют Победу в самой грандиозной войне истории человечества. Но получается, что Великая Победа озарила страшную войну своим праздничным сиянием. Война тоже стала Великой — и никому уже не объяснишь, что великий подвиг включает в себя непомерное страдание, горе, боль, смерть, пустоту и забвение. Миллионы людей не дожили не только до Победы над нацизмом, но даже не осознали того, что их смерть есть подвиг. Погибли в неведении своей исторической миссии, в непонимании своего героизма. И вдобавок остались безымянными: российские поля до сих пор полны незахороненных костей. Да и какая миссия у солдата, попавшего в окружение или раздавленного танком в первые дни, недели, месяцы войны? У мирного жителя, сгоревшего под бомбежкой? У ребенка, умершего от голода? Это жертвы войны. Их вспоминают, разумеется, но в контексте подвига, как будто бы они сознательно погибли ради Великой Победы, героически пали в бою. Это далеко не всегда так. Любой погибший герой есть в то же время жертва войны. Но не всякий человек, ставший жертвой войны, является героем. Сколько было героев, кстати? Речь не о тех, кто был награжден орденами и медалями, а о тех, кто шел в бой, зная, что идет на смерть. Ну, или так — воевал, зная, что он воюет и что может погибнуть, и не спрятался, не дезертировал, и вот — погиб.
Думаю, таких не больше половины.
А в половине случаев люди были просто убиты. По неведению, оплошности, жестокости или глупости. Их на войне убило, как говорят в народе. Для России— СССР эта половина — тринадцать с лишним миллионов человек. Целая небольшая европейская страна. Или Москва с приезжими. И вот их всех убило — не потому, что надо было победить (надо — это про солдат, отбивающих врага от Москвы или штурмующих Берлин), а просто потому, что случилась война.
Вот еще одна подлость войны, последняя, послепобедная, — все ее жертвы становятся героями. Их не оплакивают, а прославляют. А значит, войну не проклинают, а возвеличивают. Память о войне не наполняют скорбью, а украшают монументами, парадами, юбилейными медалями, фильмами, песнями, стихами, романами-эпопеями. И кумачом уличных плакатов, букетов и салютов. В День Победы по телевизору традиционно крутят «Освобождение». Красивый фильм, без дураков. Батальоны, полки и дивизии с птичьего полета. Ставка Сталина, бункер Гитлера. Владыки мира вершат свою великую игру. А человечки бегут и падают, на замену бегут другие человечки, такие же. Красиво, я же говорю. Не то что «Проверки на дорогах», «Сотников» или «Иди и смотри». Но даже нарочитое, назойливо-подробное, порой прямо-таки садистическое изображение растерзанных тел в недавних российских фильмах о войне перекрывается идеей великого подвига и великого геополитического смысла всех страданий человека и народа. Этика становится эстетизирующим инструментом. Ужасное становится прекрасным.
Вся художественная машина заставляет гражданина полюбить войну.
Конечно, умные люди скажут, что война и любовь неразрывны в нашей душе, как Эрос и Танатос. Наверное, они правы. В общем и целом правы, согласно законам высокой науки. Но я о другом. О простом и понятном.
Есть три точки зрения на войну.
Точка зрения простого, маленького человека, который погиб неизвестно (ему в тот момент неизвестно!) зачем и почему. Потому что владыки мира не договорились. Потому что так стасовалось и так выпало в исторической игре, недоступной взору и пониманию маленького человека. Вот он сидит в своем домике, и вдруг вой сирен, и падают бомбы, а уцелевших потом везут на сборный пункт и бросают в бой.
Точка зрения владык и их приближенных. Они ведут эту игру. Там бывают красивые стратегические комбинации — обмануть, заманить, а потом взять в клещи и начать перемалывать. Не забывая при этом усовершенствовать военную форму — погоны, петлицы, звездочки и крестики. Красота мобилизует, поэтому все должно быть красиво: и выправка, и форма, и парад, и историческая концепция.
Наконец, точка зрения простого человека во втором-третьем поколении. Он живет в победившей стране. Он уважает своих отцов и дедов. И он ни в коем случае не желает считать их жертвами войны. Героями — да. Жертвами — ни в какую. Даже если они были мирными жителями и погибли от бомб врага в первый час войны. Даже если они умерли от голода и болезней в эвакуации. И уж конечно, он не считает их жертвами, если они попали в окружение из-за неумелости, разгильдяйства или преступной гордыни руководства (не отвели войска от Киева и сгубили более полумиллиона человек из-за сталинских понтов, выражаясь по-нынешнему). Все равно он будет считать, что погибшие внесли свою лепту в победу. Вернее, ему будут это объяснять. А он радостно согласится.
