Международный терроризм в этом отношении особенно удобен. Ассоциируясь в основном с Востоком и Югом, он позволяет сконструировать образ Чужого, который не только грязен и нечестен, но и безмерно подл, жесток, бесчеловечен. Этот образ пугает, но и заставляет сплотиться страны, которые ранее были по разные стороны тоталитарно-демократической баррикады; он также настоятельно советует народам сплотиться вокруг своих правительств, принять, как должное, жесткие меры по обеспечению безопасности.
Но в том мире, где якобы правит бал «международный терроризм», возникает зеркально схожая ситуация: все дурное проецируется на развитые демократические страны, которые видятся как царство Большого Сатаны. Отношения становятся симметричными. Терроризм в равной степени мобилизует и Север, и Юг, и воинствующее меньшинство, и лояльное власти большинство в отдельных странах.
Раньше считалось, что миром правят Любовь и Голод, Добро и Зло, Эрос и Танатос. Сейчас начинает казаться, что миром правят Страх и Ужас, спутники Марса.
В этих условиях главная задача — сохранение свободы и права, сохранение базовых демократических принципов. В годы, предшествующие Второй мировой войне, мировое сообщество было осведомлено не только о взаимных претензиях демократического Запада, нацистской Германии и коммунистического СССР. Были известны их, так сказать, «позитивные программы». Демократический, коммунистический и нацистский проекты существовали в тысячах книг, статей, речей, фильмов. Были досконально известны планы политических, экономических и социальных преобразований, которые вынашивала каждая из сторон. Это знание не помогло предотвратить войну. Но оно помогло победить, и особенно помогло избавиться от наследия нацизма. И позже, в эпоху «холодной войны», стороны также были осведомлены об идеалах, ценностях и конкретных планах друг друга. Диалог помог удержать противостояние на грани допустимого.
Сейчас Европе и Америке совершенно неясно, что собой представляет «другой проект», тот проект, немым глашатаем которого выступает международный терроризм. Впрочем, об универсальном демократическом проекте тоже пока нечего сказать — если только не сводить его к борьбе с международным терроризмом. Диалог с противником необходим. Это позволит нам уточнить свои собственные планы.
В апреле 1887 года к смерти были приговорены пятнадцать человек. Пятерых повесили, остальных помиловали. Среди помилованных был Бронислав Пилсудский. Его сослали в каторжные работы на Сахалин, где он стал выдающимся фольклористом, исследователем народа айну. Его младший брат Юзеф стал первым Начальником (sic!), а потом премьером возрожденной Польши. Кем стал младший брат Александра Ульянова, напоминать не надо. Трудно, конечно, представить себе, что младший брат Усамы бен Ладена возглавит Совет Обновленной Европы. Но как показала история Российской империи, родственники террористов делают хорошие политические карьеры.
БОРДЮР
Разговор зашел об истоках русской государственности — о чем же еще говорить в мужской компании после редакционной планерки? Да еще в наше время, когда оная государственность подвергается разнообразным атакам, как натуральным, так и концептуальным. Суровая, подчас убийственная критика отечественной государственности, равно как и самоотверженное возведение редутов и эскарпов, призванных защитить ее (чуть было не написал «ея»), — все это показывает, что государственность из привычной и посему незаметной наличной реальности (вроде родного пейзажа) перекочевала в общественную дискуссию. Хорошо это или плохо?
Вот английский литератор XVIII века Сэмюэль Джонсон считал такие дискуссии пустыми и бессмысленными. Он сказал, что государство не может навредить частному человеку, поскольку частный человек всегда может закрыть за собой дверь и скрыться от государства в своем доме, который, как известно, своя крепость. А в случае чего, говорит Джонсон, люди ведь могут прогнать дурное правительство, не так ли? Отчасти это напоминает реакцию некоего современного англичанина на книгу «Архипелаг ГУЛАГ». Он воскликнул: «Боже, какой ужас! Бедных советских людей безвинно и беззаконно арестовывали на улицах, в поездах, ночью вытаскивали из постелей! Но почему никто из них не обратился в полицию?»
А действительно — почему? Наверное, потому, что государственность бывает все-таки разная, и о ней все-таки стоит поговорить.
Если высказать наши претензии к родной нашей государственности одной фразой, то эта фраза будет такова: народ прочно отстранен от государственных решений, но государство беспардонно вмешивается в жизнь народа. Не надо быть особо проницательным, чтобы обнаружить железную обратную зависимость: чем дальше народ от власти, тем он беззащитнее перед ней. Вопрос в другом: почему сложилось именно так, а не иначе? Интерес тут не только академический — возможно, поняв причины, мы сумеем повлиять на следствия. Или хотя бы представить себе, как и в каком направлении влиять.
В истории бывает много случайностей. Например, в Европе на заре Нового времени король и парламент делили полномочия. Это было и в Испании, и в Британии. В результате оказалось, что в Испании право устанавливать налоги осталось за королем, а в Британии — перешло к парламенту. Тогда этому особого значения не придавали. Не удивлюсь, что это право было разменной монетой в торге по куда более важным, по тогдашним понятиям, вопросам: кто имеет право объявлять войну и заключать внешние союзы, кто командует церковью, кто назначает судей. Однако оказалось, что ответ на вопрос, кто будет устанавливать налоги — государь или народные представители, — ответ этот решительным образом повлиял на экономическое развитие и, в конечном итоге, на политическую мощь страны. А также на всю атмосферу политической жизни, то есть на государственность в общем и целом, если можно так выразиться. В результате чего Британия стала локомотивом демократии и промышленного развития, а Испания лишь ко второй половине ХХ века выбралась из феодальной ямы.
Но вернемся в Россию. При всей условности такой «разделительной точки» все же хочется ее найти. Понять, откуда что берется. Откуда взялась почти всеобщая вера в повелительную необходимость государственного всевластия при явной факультативности отдельного человека и его прав? «Что такое капитан по сравнению с великолепием природы? Такой же нуль, как и любой зауряд-прапорщик», — замечено в «Швейке». И в самом деле. Что такое права человека перед лицом великих государственных задач? Такой же нуль, как права песка, который замешивают в цемент.
Мне казалось, что критических точек было две: установленное Андреем Боголюбским «самовластие» (1157) и взятие Казани (1552). Оба момента отчасти случайны. Ничем, кроме личных психологических комплексов, нельзя объяснить ненависть Андрея, сына Юрия Долгорукого, к собственным братьям-сонаследникам (они были от другой матери и по возрасту годились ему во внуки), к ближайшим отцовским соратникам («передним мужам», большим боярам, то есть к дружине как институту), ну и заодно к городскому собранию. Однако схема Боголюбского (властитель + безгласные «подручные» и прочие холопы) очень подошла к структуре ордынской государственности, которая навалилась на нашу страну буквально через полвека после убиения «благоверного князя». Князя-то убили, но дело его оказалось на диво живучим.
Собственно, и взятие Казани тоже было случайностью. Свою столицу волжские татары в принципе могли отстоять. От них отвернулась военная удача, а перед Московским царством отверзлась Сибирь. Громадная территория, ставшая проклятием экстенсивного развития. Безграничность предлагает наилегчайшее решение всех проблем. В Сибирь можно убежать от злого барина, от безземелья и безденежья, туда можно снаряжать экспедиции за пушниной, золотом и нефтью. Не обустраивать собственную землю, не повышать урожайность, не изготовлять покупаемый товар, не формировать местное самоуправление с целью контролировать барина, а там и царя — но побежать прочь, вдаль, искать счастья, удачи, воли. Но там, вдали, воспроизводилась точно такая же схема «хозяин — холопы». Потому что не было ни малейшего внутреннего мотива ее перестраивать. Ибо всегда можно было прыгнуть за околицу и пойти на новые свободные земли.
Последнее соображение (об экстенсивном развитии) казалось мне весьма убедительным. Но в разговоре в мужской компании после редакционной планерки мне возразили: а как же Америка? В США был точно такой же массовый исход народа на Запад (сначала на Средний, а там и на Дальний), в точно такие же, как в Сибири, пустынные, плодородные и богатые разными ресурсами края, и, однако, там воспроизводилась совершенно иная государственность.
