— Не знаю, подло это или не подло, — ответил Берендеев, — но кто не захотел, чтобы его обманывали, тот никуда не понес свои деньги. Я вот, например, никуда не понес. Если же эти люди пошли на риск — отдали деньги, значит, внутренне были готовы их лишиться. Как можно жалеть играющих на улицах в наперсток или в лотерею? Ведь они играют совершенно добровольно.
Коля снял с головы бейсбольную кепку и некоторое время пытал на прочность козырек. Китайский, а может, малайский пластик, однако, с честью выдержал испытание.
— Стало быть, ты не различаешь, где жертва, а где палач? — спросил Коля.
Берендеев посмотрел на милиционера с удивлением. Во внеслужебном, пока еще чисто умозрительном разговоре он обнаруживал куда большую страсть, нежели при выяснении обстоятельств ограбления банка или допросе Берендеева в качестве свидетеля у себя в кабинете. Берендеев явственно прочитал в светлых, как лед, глазах оперуполномоченного запредельную тоску и запредельную же ненависть.
Но к кому? к чему?
Берендеев в ужасе подумал, что Николай Арзуманов прав. К примеру, он сам уже давно не различает, а иногда сознательно (так проще) не стремится различать, где жертва, а где палач. Так, каждый день созерцая на телевизионном экране истерзанные, окровавленные (почему-то обязательно со спущенными штанами, что вселяло еще больший ужас) тела, он не то утешал, не то успокаивал себя никогда не высказываемой вслух кощунственной мыслью, что, несмотря ни на что, просто так все равно не убивают, потому что хоть это и в природе человека, но все же не до такой степени — убивать просто так. То есть существует некая скрытая причина, почему именно этот человек именно в этот день и час погиб. Таким образом, взаимосвязь жертва — палач в момент созерцания на экране телевизора трупов в сознании писателя-фантаста Руслана Берендеева представала не имеющей места быть.
— Не знаю, — помедлив, ответил он. — Наверное, раньше я различал, да что толку? Есть ведь и иная взаимосвязь: внезапный палач — неожиданное возмездие. Все смешалось в доме Облонских, господин милиционер, кроме единственного: вокруг не осталось ни единого, на ком бы не было греха. Мне кажется, каждый сейчас одновременно палач и жертва — по обстоятельствам.
— А вот и нет, — рассмеялся Коля, зачем-то снова нахлобучив на голову дурацкую бейсболку. — Это только так кажется. Это хитрая такая прививка против мужества и справедливости, то есть, в сущности, против… — понизил голос, — Бога! Обреченному на заклание стаду овец прививается мыслишка, что волчишка в первую очередь убивает в основном плохих, в чем-то таком замешанных (скажем, в том, что щипали в неположенном месте траву) овец и — одновременно — что все овцы как бы должны быть волками. Не в смысле, естественно, зубов, а в смысле отсутствия сострадания и жалости. Но зубастый и безжалостный волк — это естественно. Беззубая же и безжалостная овца… это пародия, издевательство над Господом. Но что такое пародия, замещающая истину? — воскликнул Коля. И сам же ответил: — Это преддверие конца света! Ты уже привит, Берендеев. Знаешь, зачем это делается? — И, не дожидаясь риторического вопроса Берендеева, объяснил зачем: — Чтобы овцы, когда придет пора массово их резать, не боялись волка, не затоптали с перепугу его копытами. А главное, чтобы понимали волчью логику: волк должен резать. Понимание в данном случае, господин Берендеев, есть выражение согласия быть зарезанным. Это очень важно. Овца с внедренными элементами волчьего мышления, но без волчьих зубов и силы — это нонсенс, конец. Это не народ, господин Берендеев, не божье стадо — это биомасса. Ничего не поделаешь, — вздохнул, как-то вдруг внезапно успокоившись, — грядет экономический кризис, каких еще свет не видывал. Сначала жахнет по финансам, потом по промышленности, а там и по жратве. Все к этому идет.
— Возможно, — не стал спорить Берендеев, — только на кой черт этих овец резать? Пусть бы себе мирно паслись…
— Я тоже так думаю, — вздохнул Коля, — но они, к сожалению, думают иначе.
— Кто — они? — Берендеев подумал, что Коля начинает его разочаровывать.
— Я уже и сам не знаю, — посмотрел куда-то поверх крыш (как будто волки должны были прилететь по воздуху) Коля. — Знаю только, что я не на их стороне. Ну да, конечно, — вернул сторожевой взгляд из горних пределов на грешную землю, — все очень сложно и очень просто одновременно. Ты читаешь газеты, там да, сложно, тысячи объективных и субъективных причин. Я вижу жизнь, в ней все предельно просто. Одни сживают со свету других. Я не возражаю, когда люди богатеют за счет труда или ума. Возражаю, когда одни живут — и как, сволочи, живут! — потому что другие подыхают. Это — основной закон преступного мира. Сдохни ты сегодня, а я завтра. Разве я виноват, что он сделался универсальным законом для всей страны?
— Неужели главные, самые хитрые и злые, волки засели в этом… «Сет-банке»? — спросил Берендеев. У него не было сомнений, что, расследуя многочисленные уголовные и экономические преступления, Коля слегка сдвинулся. Такое иногда случается с милиционерами. Ну зачем он ходит в этой бейсболке?
— Слушай, Берендеев, — Коля явно не торопился разубеждать Берендеева, — ты же писатель, то есть аналитик и наблюдатель. Скажи честно, как тебе жилось при той? — кивнул на любовно высаженные старухой садовницей фиалковый лозунг «Слава КПСС!» и серп и молот из ярко-алых, в цвет пролетарского знамени, коротких цветов, названия которых Берендеев не знал. «Может быть, это левкои?» — Берендеев много читал про левкои, но никогда их не видел.
— В материальном смысле очень даже неплохо, — не стал лукавить Берендеев, — хотя, конечно, смотря с чем сравнивать.
— Но при этом ты ненавидел власть?
— Я про это читал, — сказал Берендеев, — в газетах, где все… усложняют.
— Про что читал? — удивился Коля.
— Что СССР являлся коллективным бессознательным русского народа; что все мы одновременно любили, боялись, ненавидели и презирали ту власть. Впрочем, я не уверен, что ненавидел. Презирал — да, но не боялся. Не любил, но не ненавидел.
— Ты счастливый человек, — вдруг на полном серьезе произнес Коля.
— Вот как? — в проживаемой жизни писатель-фантаст Руслан Берендеев ощущал себя как угодно и кем угодно, но едва ли — счастливым.
— Человек, который может позволить себе до седых волос быть ни в чем не уверенным, — счастливый человек! — как гвоздь вбил в скамейку Коля и, подумав, добавил: — Если луна — цыганское солнце, то русское счастье — не быть ни в чем уверенным и, следовательно, ничего не делать и ни за что не отвечать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
