— Человек, который может позволить себе до седых волос быть ни в чем не уверенным, — счастливый человек! — как гвоздь вбил в скамейку Коля и, подумав, добавил: — Если луна — цыганское солнце, то русское счастье — не быть ни в чем уверенным и, следовательно, ничего не делать и ни за что не отвечать.
Берендеев подумал, что Россия — мать новой и весьма перспективной науки — политического психоанализа, политпсиха, точнее, самополитпсиха. Число людей, желающих, так сказать, без отрыва или в отрыве от производства ею заниматься, было стабильно велико. У науки имелись все шансы не захиреть.
Берендеев, помимо того что периодически (как, к примеру, сейчас) выступал в роли объекта исследования, полагал себя не последним самополитпсихоаналитиком. Ему не составило труда завершить начатое Колей мини-исследование.
Если упростить и сократить на манер дробей его и Колино «магические числа» (каждый человек, как известно, является носителем персонального «магического числа»), то в знаменателе всегда остается так называемый «background»: полученное образование, прочитанные книги — одним словом, жизненный опыт. В числителе же: у Берендеева — достаточно обычный в его профессиональной среде конформизм, отсутствие некоего стержня, как в едкой кислоте без следа растворившегося в таких абстрактных понятиях, как демократический централизм, руководящая роль партии, пролетарский интернационализм и социалистический реализм, а затем — демонтаж командно-административной системы, рыночная экономика, народное волеизъявление, либерализм, демократия; у Коли — достаточно необычное в его профессиональной среде чувство справедливости, как в едкой кислоте кристаллизовавшееся и закалившееся в виде того самого стержня в таком конкретном и при социалистическом реализме, и при экономическом либерализме деле, как борьба со злом. Разница между Берендеевым и Колей заключалась в том, что один не был стопроцентно уверен в существовании абстрактного зла, к конкретному же относился как к перманентному стихийному бедствию, то есть терпел. Другой — не размышлял над природой зла вообще, вставал на борьбу с ним, можно сказать, автоматически, как ванька-встанька, вполне вероятно, иногда даже вопреки собственной воле. Они были столь же похожи и столь же различны, как реальный предмет и его тень. Берендеев подумал, что в некоей идеальной жизни, к которой, быть может, приуготовлял грешных и смертных людей Господь, вне всяких сомнений, нормальным считался бы Коля, а он, Берендеев, — христопродавцем и фарисеем. В той же жизни, какая была сейчас, Берендеев считался стопроцентно нормальным, а Коля — сумасшедшим по определению.
Берендеев не сомневался, что Коля находится во власти некоей (он знал примерно какой) сверхидеи. Как, впрочем, и он сам. Но если Колина сверхидея сообщала ее обладателю волю к действию и интерес к жизни, сверхидея Берендеева — насчет предполагаемой измены Дарьи, — по всей видимости, делала из него самого безвольного и неинтересного человека в мире. Берендеев не понимал, зачем Коля тратит на него время и силы.
— Если мы сейчас начнем сравнивать, что было и что есть, выяснять, какая власть была лучше, ты опоздаешь на опознание, — заметил Берендеев.
— Та власть была дерьмо, — проводил Коля недобрым взглядом «мерседес», давший в тихом проулке возле школы километров двести, не меньше, — она сама гнила, плодила гниль вокруг, но кое-что тем не менее при ней было совершенно невозможно, как, скажем, огонь внутри воды. Я хочу сказать, что пусть невыраженно, фантомно, но наличествовали определенные устои, которые были лучше власти и над которыми власть была невластна, как, допустим, человек — над структурой своего позвоночника.
Берендеев подумал, что огонь внутри воды (водяной огонь) теоретически можно себе вообразить. Водолазы ходят по дну с какими-то странными (типа бенгальских) факелами. Что такое огненная вода — известно всем. Но ему вдруг открылось и слитное существование водяного огня и огненной воды — в образе… заката у кромки моря или океана. «При чем здесь закат?» — подумал Берендеев. И еще он ни к селу ни к городу (а может, и к селу и к городу) подумал, что закат, по мнению средневековых ученых, место, где родился дьявол. Закат — утроба, из которой он вышел, красные его пеленки.
— Устои, которые лучше власти… — с сомнением покачал головой Берендеев. — Коллективная собственность на средства производства, что ли?
— Я называю это иначе: физическая экономика. — Коля как-то хулигански протянул ноги со скамейки на дорожку, как бы перечеркнув ее.
— А сейчас какая экономика — химическая? — странный оперуполномоченный все больше и больше занимал писателя-фантаста Руслана Берендеева.
— Я, видишь ли, являюсь кандидатом экономических наук, — подмигнул ему Коля, — много лет работал в ОБХСС, так тогда это называлось. У нас была по-своему гениальная экономическая система, Берендеев. Она функционировала с предсказуемостью математического действия или химической формулы. Устои, которые были лучше власти и над которыми власть была невластна, заключались в том, что никто в стране, включая и представителей высшей номенклатуры, не мог иметь денег больше, чем мог физически потратить на себя, семью, родственников, друзей и знакомых. Все деньги «сверх» автоматически превращались в некий мистический ноль: гнили в стеклянных банках, задыхались в чемоданах на антресолях, плесневели в сейфах, переводились в скверного качества, зеленеющее со временем — сам видел — крокодилово золотишко. Человек был истинной мерой вещей и, соответственно, был лишен возможности апокалипсически — как сейчас — грабить окружающих. Рубль был неконвертируем, а бюджет — свят. Стало быть, в обществе отсутствовали механизмы функционирования сверхфизических, то есть выше потребности отдельной личности, капиталов. Кто пытался нарушить эти правила — автоматически срезался ОБХСС, потому что в обществе отсутствовали механизмы реализации, превращения, умножения капиталов.
— Почему же тогда все время появлялись какие-то теневики, левые цеха, армяне, помнится, шили фальшивые джинсы? — возразил Берендеев. — Выходит, закон физической экономики входил в противоречие с объективной действительностью?
— В том-то и дело, что не входил. — Коля как будто ожидал этого вопроса. — Он входил в противоречие всего лишь с организацией экономической жизни в стране, которая, конечно же, нуждалась в совершенствовании. Все эти теневики, как ты их называешь, были людьми, не могущими в силу различных причин — сидел, из партии исключили, в четвертый раз женился и так далее — эффективно реализовать себя на службе у государства, которую они, кстати, понимали совершенно правильно. Государство должно было богатеть вместе с народом. Они все — я подчеркиваю, все, я просмотрел сотни дел — вкладывали свои сверхфизические средства не в доллары, не в ростовщические операции, а в пусть теневое, но производство! Я, если хочешь знать, не посадил ни одного! Мои руки чисты! — предъявил оперуполномоченный территориального отделения милиции, в прошлом, как выяснилось, сотрудник ОБХСС Николай Арзуманов писателю-фантасту Руслану Берендееву большие и твердые ладони каратиста. — Я даже написал докладную министру, посоветовал освобождать этих людей от уголовной ответственности, принимать на госслужбу…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
