бегать, однако пес бежал быстрее. Кражу гуся повариха расценила как личное оскорбление. Поймай она дворняжку – располосовала бы вдоль и поперек. Однако псу повезло, и он улизнул вместе с трофеем. Для ребят это было главным событием вечера, чего не скажешь о мадам Леавр. Вспоминая о нем, оба выли от смеха.
– Вспомнил про гуся и снова проголодался, – признался Поль. – Схожу-ка я на кухню и раздобуду нам еды.
– С такой-то чумазой физиономией? Уж лучше я пойду, или ты сначала умойся.
Даже в сумраке было видно, какое грязное лицо у Поля. На щеках белели борозды, оставленные шампанским. Это была особая чердачная грязь, которая при попытке ее смыть только размазывается по лицу. Если он появится внизу, подумают, будто его изваляли в луже, а идти сейчас умываться претило его душе.
У Муссы вид был не лучше. Верхнюю часть туловища покрывал слой все той же грязи, делавшей заметнее длинный шрам под грудной клеткой, оставшийся после столкновения с кабаном четыре года назад. Его рубашка, которой он преграждал путь шампанскому, валялась где-то в проходе. Но лицо оставалось сравнительно чистым.
– Ладно, – согласился Поль. – Иди ты. Надень мою рубашку. Пока ходишь, я слазаю за твоей.
Поль снял рубашку и протянул Муссе, который надел ее через голову и открыл потайной люк, ведущий в их комнату.
Поль двинулся по проходу. Миновав стену, окружавшую черную лестницу, он пополз дальше. По пути он останавливался и заглядывал в каждое смотровое отверстие. Заглянул в кабинет графа, где было темно. Заглянул в пространство кухни и увидел Муссу, разговаривающего с мадам Леавр. Потом заметил половицу с выемкой, которую они, кажется, еще не поднимали. Подняв ее сейчас, Поль опустился на колени и приник к смотровому отверстию. Он увидел часть стола и две руки – мужскую и женскую. Похоже, внизу находилась кладовая. Поль чуть сдвинулся, чтобы видеть получше. Сначала Поль не понимал, что видит. Но когда его мозг уразумел виденное, глаза мальчика округлились.
На столе он увидел свою мать, лежащую на спине. Рядом был мужчина в военной форме. Генеральской. Поль заметил пояс Императорской гвардии. Генерал нагнулся над матерью; его брюки были спущены ниже колен. Оба качались взад-вперед, издавая странные звуки. Остальное Поль видел как в тумане. Его взору открылись материнские груди, которые прежде он не видел или видел очень давно и не запомнил; такие же, как у баронессы, груди, но это были груди его матери, совершенно голые. Ее платье было спущено с плеч. Мужчина мял ее груди и целовал их – он их целовал! Мать лежала с закрытыми глазами. Поль догадывался, что мужчина не делает ей больно, но не знал, как называется то, чем они занимались. Он не понимал выражения материнского лица и не знал, что вообще происходит, кроме того, что мать была с другим мужчиной и оба как-то странно себя вели. Потом она поцеловала мужчину. Про поцелуи Поль знал. Однажды он видел, как отец целовал мать. Оба думали, будто Поль не смотрит на них. Но поцелуй матери с этим мужчиной отличался от поцелуя с отцом и еще больше отличался от поцелуев, которыми она награждала Поля… Он увидел, как глаза матери широко раскрылись. Она застонала, выгнула спину и произнесла:
– Oui! Mon Dieu! Oui![25]
Мать глядела в потолок, туда, откуда на нее смотрел Поль. Он испугался и подумал, что она смотрит на него, но потом вспомнил: мать никак не может его увидеть, особенно сквозь эти маленькие дырочки. Такое просто невозможно. И все равно он отпрянул от смотрового отверстия и сел.
Поль тяжело дышал, его лицо пылало, сердце колотилось, и эти удары отдавались в ушах. Так с ним было однажды, когда он выпал из замка на дереве и ему отшибло дыхание. Потом дыхание вернулось, но какое-то время оставалось судорожным. Сейчас Поль ощущал нечто похожее, только он находился не в замке на дереве и ниоткуда не падал. Он лишь увидел свою мать и того мужчину. Полю было страшно, страшно до зуда во всем теле. Он понятия не имел, как называется увиденное им, и только чувствовал: это что-то очень личное, что-то такое, чего его матери нельзя делать с чужим мужчиной.
Поль закрыл глаза, чесавшиеся от грязи, потер их и попытался разобраться во всем этом. Ему было стыдно подглядывать за матерью. Поль сознавал: он сделал что-то недопустимое, что-то ужасно неправильное, чего нельзя было делать. Ему нельзя было смотреть, но произошедшего не вернешь. Что сделано, уже не изменить. Лучше бы они с Муссой не забирались сюда, лучше бы он вообще не знал о дурацких смотровых отверстиях и проходах, а сидел бы сейчас в замке на дереве.
Из темноты послышался голос Муссы, звавший его:
– Поль! – (И снова тишина.) – Поль, ты где? Я принес еду. И стянул еще одну бутылку. Поль!
Поль не отвечал. Он молча сидел, подтянув колени к груди, спрятав лицо в грязных ладонях и изо всех сил стараясь не заплакать.
Спустя четыре дня Луи-Наполеон объявил войну.
Жюль готовился к отъезду на фронт. Его дни превратились в безостановочный поток действий. Он уезжал в Тюильри рано утром и возвращался поздно вечером, едва выкраивая время на еду. Но даже дома, когда все спали, кроме Жюля и ребят, к нему приезжали офицеры и солдаты. Мальчишки следили за ними из окна своей комнаты, выходящей на дорогу к шато. Все делалось в спешке. Курьеры быстро подъезжали к дверям, соскакивали с лошадей и входили в дом, неся депеши. Они громко топали по полу холла. Затем наступала тишина, пока курьеры ждали, а потом топот возобновлялся. Курьеры уезжали, увозя ответные депеши.
Иногда по ночам мальчики слышали, как Анри и Жюль спорят. О чем – этого они не понимали, улавливая лишь то, что споры касались войны. Мусса хотел выбраться в тайный проход и подслушать, но Поля это не занимало. Он сказал, что ему надоело ползать по грязи.
Поль благоговел перед отцом. Теперь, когда началась война, отец казался ему самым важным человеком в Париже, уступающим по значимости разве что императору. Жюль был самым большим, самым храбрым и наиболее могущественным из всех известных Полю мужчин. Мальчик раздувался от гордости, видя, как солдаты салютуют отцу, замирают в присутствии полковника де Вриса или спешат выполнить его приказ. Полю нравилось смотреть, как отец надевает форму. Отец делал это с отменной тщательностью; каждое движение было точным и упорядоченным, каждый сантиметр ткани отглажен, каждая пуговица начищена, каждая мелочь учтена.
