Читаем без скачивания Убийство в Орсивале - Эмиль Габорио

Надо было исполнять. Любовники подошли к постели, и Соврези вложил руку Берты в руку Тремореля.

— Поклянитесь, что исполните мое желание! — сказал он.

Они дрожали и готовы были лишиться чувств, но все-таки едва слышно произнесли:

— Клянемся.

Слуги ушли, потрясенные этой надрывающей душу сценой, а Берта прошептала:

— Какой ужас! Какой позор!

— Да, позор, — прошептал и Соврези, — но не больше, чем твои ласки, Берта, чем пожатие твоей руки, Гектор. Не больше, чем ваши планы, чем ваши… алчные желания… надежды… — Его голос начал переходить в хрипение.

Скоро началась агония. Ужасные конвульсии исказили его тело, и два или три раза он воскликнул:

— Мне холодно! Мне холодно!

Его тело действительно похолодело и уже ничем на свете нельзя было его согреть. Но скоро конвульсии прекратились. Он вытянулся во весь рост и дышал так слабо, что можно было подумать, что он уже мертв. Наконец, через два часа, его щеки вдруг покраснели, затем началась дрожь. Он поднялся, сел, и, уставившись в одну точку и указав на окошко, вдруг закричал:

— Вон там… за занавеской! Вон они!

Но с последними конвульсиями он упал навзничь, и Клемана Соврези не стало.

XXI

Уже прошло более пяти минут, как старый мировой судья закончил чтение огромного дела, а его слушатели, сыщик и врач, все еще находились под впечатлением этого скорбного рассказа.

Первым вернулся к действительности Лекок.

«Странно, — подумал он, — откуда этот господин почерпнул все эти подробности? Сам ли он составлял эти записки, а если не он, то кто же именно? И почему, обладая такими важными разоблачениями, он вовремя ничего не говорил?»

На эти мысли отец Планта ответил, но только не прямо.

— А знаете ли вы, — спросил он, — кто был этот человек, которому Соврези доверил документы?

Агент тайной полиции хлопнул себя по лбу, точно его осенила вдруг внезапная мысль.

— Этим господином, — воскликнул он, — были вы, да, вы, господин мировой судья! — И затем прибавил, но уже самому себе: — Теперь уж я начинаю понимать, милостивый государь, откуда у вас все эти сведения.

— Да, это был я, — продолжал отец Планта. — Как раз в самый день свадьбы вдовы Соврези и графа Гектора, во исполнение последней воли моего покойного друга, я явился в Вальфелю и попросил госпожу и господина Треморель. Несмотря на то что у них были гости и оба были очень заняты, они приняли меня сразу же в той самой комнате на нижнем этаже, в которой был убит несчастный Соврези. Они были очень бледны и страшно смущены. Конечно, молодожены догадались о причине моего визита, когда им доложили обо мне, иначе бы они не приняли меня. Поздоровавшись с ними, я обратился к Берте, поступив так, как предписывали данные мне письменные инструкции, предусмотренные Соврези до мельчайших подробностей.

— Мадам, — обратился я к ней, — я поклялся вашему первому мужу передать вам в день вашей второй свадьбы порученные мне документы.

Она приняла от меня пакет, в котором содержались бутылка и рукопись, весело, даже почти радостно, поблагодарила меня и вышла.

На один момент выражение лица графа изменилось. Он забеспокоился, засуетился. Казалось, что он стоит на угольях. Я понял, что он сгорает от желания бежать вслед за женой, но не смеет. Я мог бы удалиться, но он больше не мог себя сдерживать.

— Виноват, — сказал он, — надеюсь, что вы меня извините. Я вернусь к вам сию минуту. — И он бегом бросился из комнаты.

А когда они через несколько минут вышли ко мне снова, то оба, и он, и она, были красные; глаза их необыкновенно светились, и голоса дрожали, когда они провожали меня с самыми формальными выражениями. Ясно было, что между ними только что произошла серьезнейшая ссора…

— Значит, ему было предоставлено догадываться самому! — перебил его Лекок. — Она, эта милая дама, припрятала рукопись покойного. И когда новый супруг попросил ее дать прочитать, то она попросту ответила ему: «Ищи!»

— Соврези мне строго приказал передать рукопись только ей, в ее собственные руки.

— О, Соврези устроил превосходную месть! Он дал своей вдове в руки страшное оружие, каждую минуту способное удерживать Тремореля у ее ног. У нее была волшебная палочка на случай, если возмутится ее муж. Это был негодяй, но ему, бедняге, пришлось многое вытерпеть от нее…

— Да, — перебил Лекока доктор Жандрон, — и он не выдержал и убил ее.

Агент тайной полиции снова начал ходить взад и вперед по библиотеке.

— Остается, — сказал он, — вопрос о яде, вопрос теперь уже легко разрешимый, потому что тот, кто его продал, — у нас в руках, в той вот комнате.

— Кроме того, — ответил доктор, — я сам мастер по части ядов. Этот негодяй Робело украл его в моей лаборатории. Я не знал бы и сам, что это за яд, но симптомы, так хорошо описанные господином Планта, дают мне возможность указать его. Я написал целую монографию об этом яде и могу утверждать, что Соврези отравлен посредством аконитина.

— Аконитин! — воскликнул с удивлением Лекок. — В первый раз за всю мою практику встречаюсь с этим ядом. Это что-то новое?

— Совсем нет, — с улыбкой отвечал Жандрон, — из вещества аконита изготовляла свои ужасные яды еще Медея, в Греции и Риме он конкурировал с цикутой.

— Я этого не знал!

Стоило только начать разговор о ядах, и доктора Жандрона уже трудно было остановить. Но Лекок не упускал из виду своей цели.

— Виноват, что перебиваю вас, доктор, — сказал он. — Можно ли найти следы аконитина в трупе погребенного уже два года тому назад? Ведь господин Домини хочет выкопать труп из могилы.

— Я нашел верное средство, — ответил с торжествующей улыбкой доктор.

— Ах! — воскликнул отец Планта. — Это ваша чувствительная бумага?

— Совершенно верно.

— И вы можете обнаружить следы аконитина в трупе Соврези?

— Я найду их, господин агент, хотя бы в целом гробу покойника имелось аконитина один только миллиграмм.

Лекок просиял.

— Превосходно! — воскликнул он. — Наше следствие теперь полно. Материал, собранный господином мировым судьей, дает нам ключ к разгадке тех событий, которые последовали за смертью несчастного Соврези. Так, становится понятной ненависть между супругами, такими преданными друг другу на людях. Выясняется также и то, что граф Гектор сделал из девушки, имевшей в приданое миллион, любовницу. Нет ничего удивительного и в том, что он сам бросил в Сену свою одежду, чтобы утопить свое прошлое, а взамен обрести новую жизнь. Если он убил жену, то это только вытекает из логики событий. При ее жизни он не мог бы сбежать, и вместе с тем ему было несладко оставаться в Вальфелю. Наконец, сама рукопись, которую он искал так упорно, могла бы служить для него осуждением в его первом преступлении.

Лекок говорил это с таким увлечением, точно что-нибудь личное имел против графа Тремореля.

— Теперь ясно, — продолжал он, — что именно мадемуазель Куртуа положила конец этим вечным колебаниям графа Тремореля. Его страсть к ней, усиливаемая препятствиями, должна была довести его до сумасшествия. Узнав о ее беременности, — а она действительно в интересном положении, — этот несчастный потерял голову и позабыл всякую меру и благоразумие. Он уже давно считал себя погибшим, чувствовал, что его жена готова выдать себя, чтобы только выдать и его, и в страхе уже давно задумал ее убить. А этот случай только ускорил события.

Большая часть из того, что говорил Лекок и что придавало сыщику такую уверенность, ускользнула от внимания доктора Жандрона.

— Как! — воскликнул он в удивлении. — Вы предполагаете и соучастие мадемуазель Лоранс?

Сыщик энергично запротестовал.

— Нет, господин доктор, — ответил он, — не совсем, сохрани меня Бог даже от одной мысли об этом! Мадемуазель Куртуа ничего не знала и не знает о преступлении. Но ей было известно, что Треморель готов развестись со своей женой. Это бегство было задумано ими обоими, они обо всем условились, сговорились сойтись в определенный день в определенном месте.

— Но это письмо! — воскликнул доктор. — Это письмо!

Пока шел разговор о Лоранс, отец Планта с трудом скрывал свои душевные муки.

— Это письмо, — закричал он, — повергнув в такое горе всю семью, быть может, даже убив бедного мэра Куртуа, — бесчестная комедия, придуманная графом!

— О, — воскликнул возмущенный доктор, — возможно ли это?

— Я вполне согласен с господином мировым судьей, — подтвердил агент тайной полиции. — Я прочитал несколько раз письмо мадемуазель Лоранс и убежден, что писала его не она. Черновик составил граф Треморель, а она только переписала набело. Нет, так не выражается, так не может выражаться несчастная молодая девушка двадцати лет, решившая смертью искупить свой позор.