– Прошу прощения. Не знаю, зачем она это сказала.
– Я тоже, – отозвался Финей. – Но я у родителей один. Нам, единственным детям, неведомы хитрости братского или сестринского соперничества.
Элис была настолько смущена, что даже не улыбнулась. Казалось, разговор был обречен закончиться на этом, ведь Натали все так умело подготовила для провала.
– Интересное имя, – сказал Финей, подходя ближе. Элис разглядела на коленях его штанов бледные красноватые пятна глинистой почвы, которая, по словам Натали, наполняла все дворы в округе. На лице Финея тоже лежал тонкий слой этой красной пыли, прерывавшийся только двумя совиными овалами вокруг глаз. Очки. Элис представила его в них. Каким серьезным он, должно быть, выглядит, с его-то мягкими веками с опущенными вниз внешними уголками.
– Элис? Что в нем интересного?
Его смех удивил ее – теплый и плавный, как будто воздух внутри него был той же температуры, что и снаружи.
– Нет, – сказал он. – Финей. Обычно это первое, что мне говорят люди. Интересное имя. Решил вас опередить.
Сколько времени прошло с тех пор, как она вела с кем-нибудь беседу? Элис выискивала слова, гадая, не утратила ли этой способности вместе с легкостью движений. В пространстве между ними воцарилась тишина, и Финей стоял, переминаясь с ноги на ногу и как бы прикрываясь несчастным пирогом.
– Сейси, не могла бы ты взять это у мистера, э, у Финея и принести ему чаю?
– Ленивая ромашка, – сказал он, передавая тарелку Сейси. – Моя мама утверждала, что это идеальный пирог для первой встречи с новыми соседями, потому что в нем нет ничего такого, что может смутить незнакомого человека. Если, конечно, этот человек не возражает против пекана. А она всегда говорила, что если человек не любит пекан, с ним вообще не стоит знакомиться.
Он умолк ровно на столько, сколько потребовалось, чтобы взять у Сейси стакан чая и сделать большой глоток, утерев рот тыльной стороной ладони.
– Вы меня не поддержите? – спросил он у Элис.
Второй стакан, который принесла Сейси, стоял нетронутым на столе рядом с креслом.
– Мне сейчас не хочется пить, спасибо.
– Понятно, – Финей скользнул взглядом по ее скрытому телу, и она увидела в его глазах колебание, как будто он обо всем догадался. – Я не вовремя. Не буду больше злоупотреблять вашим гостеприимством. Просто не хотелось, чтобы очередной день прошел, а я так и не познакомился с вами и вашей сестрой.
– Спасибо за пирог.
Элис пыталась говорить нейтральным тоном, не желая показаться такой же пренебрежительной, как Натали, но ей хотелось, чтобы Финей ушел. Она пошевелилась под пледом, остро осознавая, насколько близко он стоит. Впервые с тех пор, как они переехали в этот дом, у нее мелькнула тщеславная мысль: ей стало интересно, как она выглядит со стороны.
– На здоровье. Думаю, мы с вами и вашей сестрой как-нибудь увидимся в городе.
Думаю. Не надеюсь.
– Мы сразу же вернем вам тарелку, – сказала она резче, чем хотела.
Финей смотрел на нее сверху вниз, пока она не поежилась:
– Не стоит. Там, откуда я ее взял, еще много. Сейси, спасибо за чай. Я сам найду выход.
Он кивнул экономке, и Элис потупила взгляд. Она не поднимала головы, пока не услышала, как закрылась парадная дверь.
Сейси направилась в кухню, ворча себе под нос, но Элис вполне четко разбирала ее слова: зазнайки, грубиянки недружелюбные. Наградил же меня Бог этой парочкой…
* * *
Она могла видеть его по утрам, если отодвигала край занавески, когда Натали уходила на работу, а Сейси отвлекалась на что-нибудь другое. Это началось как способ убить время, отогнать горе, когда оно пыталось проглотить ее целиком, но потом переросло в ритуал. Ей на роду было написано стать наблюдателем. Она холила и лелеяла этот талант, не изменивший ей до сих пор, ибо для него требовалось терпение и спокойствие, а не движение. Утешением было уловить в окне хотя бы часть его фигуры, как румб компаса, помогающий держать курс. В те дни, когда она не видела его, она чувствовала себя снятой с якоря и проводила часы, дрейфуя в густом тумане воспоминаний и жутковатых грез.
Поздней осенью он методичными движениями опускал бородавчатые узлы луковиц в глубокие ямки, окруженные со всех сторон аккуратными холмиками влажной земли, и посыпал газон белыми дугами костной муки. Зимой она видела, как он возится с курносой машиной на подъездной дороге, и пар его дыхания, шедший из-под капота, служил ей единственным признаком жизни. Пришла весна. Листья луковиц, которые он посадил, пробились сквозь мульчу, как зеленые копья, а он подстригся, да так коротко, что стала видна форма его черепа. На парадном крыльце обосновался зонтик, очевидно, не успевавший высыхать от дождя до дождя. Потом настало лето, и дом попал под пресс жары. Его образ колыхался перед ней, как мираж, и все же она могла разглядеть контуры его голого торса, его загорелые, мускулистые руки, чернильное пятно на правом плече. Сердце? Имя матери, поведавшей о пользе «ленивой ромашки»? Она была слишком далеко, чтобы разобрать.
С осенью пришла пора считать цыплят. Элис ослабила внимание к объекту своих наблюдений и стала изобретать для него жизнь, исходя из подсмотренных моментов и ориентируясь на рокот машины, покидавшей его двор вечерами. Чаще всего он уезжал по пятницам и субботам, из чего она сделала вывод о наличии друзей и развлечений. Ну и девушки, конечно. Элис слепила ее гардероб из модных журналов, которые разбрасывала по дому Натали. Какая-нибудь веснушчатая кроха, предпочитающая блузки на бретельках, туфли на платформе и блеск для губ с ароматом спелых фруктов. Или, быть может, женщина постарше с резкими чертами, застывшей от лака прической и насиженным табуретом в баре на окраине города.
В конце октября воздух, проникавший через дверную сетку, запах сухой травой и вспаханной землей. Финей граблями собирал листья в большую кучу перед домом и вдруг замер и посмотрел прямо туда, где у края окна стояла и наблюдала за ним Элис. Она застыла, но это ничего не дало. Ее разоблачили. Даже после того, как Элис опустила занавеску и оказалась под надежным прикрытием кружева, ее щеки все еще заливала краска стыда. Ее интерес истолкуют как признак одиночества, выдавшего себя таким постыдным поведением. И будут правы.
Элис не пришлось долго мучиться вопросом, сойдет ли ей это с рук. Дверной звонок затрещал на следующий же день, и не успела она взмолиться, чтобы Сейси не открывала, Финей уже стоял перед ней в гостиной, а она, как и в первую их встречу, сидела в кресле в углу комнаты под одеялом, наспех наброшенным на колени.
– Вы меня в чем-то подозреваете, мисс Элис?
– Я… нет. Конечно, нет.
– Потому что я, признаться, никогда бы не заподозрил вас в шпионаже.
В том, как он подбирал слова, чувствовалась доброта.
– Вы очень тактично об этом говорите, мистер Лепин. Уверена, я не заслуживаю такого великодушия.
– Финей.
– Финей. Я должна перед вами извиниться. Мне стыдно за свое поведение.
– Еще бы. Вашему времени, наверняка, найдутся применения получше, – он посмотрел прямо на нее, пронзительно и оценивающе, как будто уже сделал о ней какой-то вывод. – Возможно, нам стоит просто признаться во взаимном интересе друг к другу?
– Я вам интересна?
Он кивнул:
– Как и большинству людей в нашей округе. Вы находите это неожиданным?
Элис была твердо намерена снести все, что навлекла на свою голову, но тон Финея вывел ее из себя.
– Полагаю, вам хотелось проверить, соответствуют ли слухи действительности.
– Хотелось.
Она задрала подбородок и сказала:
– Уверена, что все они правдивы. От первого до последнего.
– Ну, не все. Я лично убедился, что вы не косоглазая. На плод смешанного брака вы также не похожи. И, хотя вы пока мало что говорили, не думаю, что вы страдаете синдромом Туретта[30]. Хотя тут вы еще можете меня удивить.
