деле, довольно редко чему-то учат. Зато очень часто дают подсказку, поддерживают, подставляют локоть, прикрывают спину, придают сил, помогают дожить до лучших дней. Но чтобы получить от книг все это, надо, во-первых, найти то, что тебе подходит, и крепко за это держаться. И во-вторых, прикладывать усилия, восприятие текста — это всегда работа, хотим мы того или нет.
В дружбе все очень похоже, на самом деле. Один в один.
Чтобы пустить в дело формулу: «да не убоюсь я зла», — вовсе не обязательно ждать, пока черти с рогатками в ад потащат. Она прекрасно работает в обычных условиях, когда «зло» — это просто что-то недостаточно комфортное для наших нежных задниц. Например, зима в северных краях, или лето в южных. (Или пьяный сосед, или экзамен на курсах вождения, или — ну сами подставьте что-нибудь.)
Выходить из дома с заклинанием наперевес, как минимум, смешно. А это значит, что мы уже победили.
Ш
Штука в том, что большинство людей подсознательно полагают, будто за всяким принуждением стоят гарантии. В первую очередь, гарантии безопасности. И потому не только соглашаются на принуждение, но и хотят его, добиваются, ищут и находят, а получив вожделенное принуждение для себя, начинают требовать (как минимум пассивно желать) его для всех.
Понятно, что заблуждение это родом из младенчества, когда в роли принуждающих выступали родители и прочие взрослые, которые одновременно отвечали за систему жизнеобеспечения и худо-бедно справлялись с этой задачей.
Непонятно, почему это простенькое заблуждение имеет власть над таким количеством взрослых, условно вменяемых людей. Оно же с полпинка вычисляется и того же полупинка разоблачается, потому что — ну какие вообще могут быть гарантии с точки зрения мыслящей монады, включающей голову хотя бы на пять минут в сутки, вы что.
Непонятно также, почему всякому индивиду, достаточно разумному, чтобы передвигаться по улице без посторонней помощи, доносить ложку до рта и даже время от времени получать необходимые справки, не очевидно, что за принуждением может стоять только одно: интересы принуждающего, кем бы (чем бы) оно ни было. То есть, возможность сожрать принуждаемую особь максимально вкусно, комфортно и в удобный для принуждающего момент. Ну просто чтобы даже не искать и не гоняться.
Здесь вообще всех едят, вы что не знали?
Нет, правда, не знали?
Ну вы даете.
Э
Электричка от главного Мюнхенского вокзала едет до Фельдафинга все те же сорок с небольшим минут, что и раньше, ресторан возле станции все еще работает, и это по-прежнему единственное место в городке, где можно выпить кофе после полудня; до одиннадцати утра работает еще кондитерская, а потом — все.
В ресторане полно народу, в ожидании заказов они поют песни — на трезвую голову, не сомневайтесь. Да и с чего бы им не петь, обитателям райских кущей, золотых и огненных по случаю октября. «Тэ мит рум?» — спрашивает меня старый кельнер.
Чай с ромом, о господи. Мы жили здесь пятнадцать лет назад, и он до сих пор помнит мой последний заказ, точнее, три моих последних заказа. Времени, похоже, действительно не существует, по крайней мере, в Фельдафинге, вот и дед этот не изменился, не постарел, да и с чего бы ему стареть, если чай с ромом он подавал мне максимум позавчера.
«Кафе мит мильх», — говорю я, потому что все-таки очень нужно выпить кофе, беру огромную пузатую чашку и иду на веранду. «Цу кальт! — кричит мне вслед старик. — Цу кальт!»
Очень холодно им в плюс десять, понимаете ли. Изнеженный народ, что с них взять. Потом, четверть часа и сигарету спустя, несу чашку обратно, чтобы не выскакивал бедняга на лютый мороз. Певучие клиенты дождались заказа, жуют молча, только один совсем уж древний бородач в углу выводит рулады, чтобы народу без музыки не скучать.
Небесная Лестница, ведущая с Хохштрассе вниз, к озеру Шторнберг, и примыкавшая раньше к территории виллы Вальберта — мне ли не помнить, как лазали мы через ограду — все еще существует, только отделена теперь от виллы двумя чужими палисадниками.
Нет занятия увлекательней, чем подглядывать, как меняется этот не самый пластичный из миров, восклицая про себя: не безнадежен! Все-таки не безнадежен!
Эпоха документальной правды закончилась для человечества навсегда.
Документальной правды больше нет. По техническим причинам.
Не то чтобы это случилось вот прям вчера. Документальной правды и за тысячи лет до изобретения первого фотошопа было, прямо скажем, гораздо меньше, чем принято полагать.
Просто сейчас невозможность документальной правды демонстрируется с беспрецедентной наивной простотой телепередачи моего детства «Абэвэгэдэйка», где взрослые, переодетые клоунами, из года в год, от сезона к сезону учили один и тот же алфавит. И никак не могли доучить, потому что сезон заканчивался, дети-зрители вырастали, шли мотать первый год школьной каторги, и все начиналось сначала. Мне, кстати, именно тогда стало ясно, что взрослые — совсем дебилы. Как ни странно, это оказалось правдой. Так неверные наблюдения приводят порой к безошибочным выводам.
Но не будем отвлекаться.
Так вот, времена, когда взрослый ответственный человек мог позволить себе расслабиться и поверить документальной съемке или, прости господи, фоточке, или так называемым свидетельствам так называемых очевидцев, или подписям на каких-нибудь бумагах — эти времена безвозвратно ушли. На самом деле, они давным-давно ушли, просто мало до кого это доходило. Но если и теперь не дойдет, то я и не знаю даже какой еще палкой надо молотить людей по башкам для полного просветления. Наверное уже и никакой. Чего палку зря мучить, не поможет.
Документальной правды больше нет, и к этому надо привыкать. На практике это означает, в частности, что в любой момент в интернетиках может появиться неограниченное количество видеоматериалов, изображающих, как человек с лицом любого из нас, на выбор, трахает коз и сирот, убивает старушек, танцует тайный мистический гопак в синагоге, с бомбой крадется к посольству республики Кирибати, зверски отнимает корм у детенышей панды, в костюме Гитлера возглавляет гей-парад. И так далее. Наличие подобных порочащих документов вообще никак не зависит от нашего поведения. А только от наличия в нашей жизни людей с соответствующими техническими навыками, которым по какой-то причине нравится так развлекаться. И все.
Вот о чем надо помнить, рассматривая так называемые документальные кадры с участием других людей: у любого участника любого документально зафиксированного события может оказаться твое лицо. Это легко сделать.
И все остальное тоже не очень сложно. Было бы желание.
Интересно, на самом деле, не кричать: «Ужас-ужас!» — а подумать, что из этого следует.
А вот
