что.
Ситуация хороша тем, что наглядно демонстрирует простую, но почему-то не общеизвестную пока аксиому: внешней правды вообще нет. И никогда не было. Есть только внутренняя правда — та, о которой так много, глубоко и невнятно говорили китайские товарищи в лице Лао нашего Цзы.
И те, кто не научится опираться на одну только внутреннюю правду, погибнут под лавиной лжи.
А кто научится, сделает немалую часть домашней работы, ради которой рождается на земле человек.
Еще интересней вот что. На самом деле мы обычно автоматически верим тому, во что поверить проще и приятней всего — именно нам, таким, каковы мы есть. Любая вера (и ее отсутствие) — просто оптимальные условия функционирования конкретной психики данного носителя веры. Разрушь веру — получишь кризис; дальше — по обстоятельствам. Это понятно.
И сейчас как никогда важно сделать процесс выбора веры осмысленным. Благо так называемых документальных фактов всегда наберется достаточно для любой версии. Но ответственность за веру лежит на том, кто ее выбрал. Доверчивость больше не признак невинности, а результат волевого акта.
Это, на самом деле, всегда было так. Но сейчас внешние обстоятельства делают все возможное для того, чтобы до нас это наконец-то доперло.
Спасибо им за это.
Эта разновидность одиночества знакома многим. Когда человек окружен семьей и друзьями, но поговорить о том, что иногда видит, как ткань бытия выворачивается наизнанку, швами наружу, как летит мимо густое чужое прошедшее время, как реальность трескается подобно разбитому стеклу, и из трещин льется невидимый глазу, но физически ощущаемый свет — не с кем.
А если бы не было художников, было бы не с кем обо всем этом даже молчать.
Я
Я думаю, что снег, который идет и сразу же тает, потому что очень тепло (например, +4, как было у нас нынче вечером), немедленно попадает в рай — в ту его часть, где обитают ушедшие от нас собаки и все наши хорошие кошки. И может быть, всякое другое зверье. Например уж, который когда-то жил у нас дома и не отвечал нам взаимностью на любовь, но каким-то удивительным образом будил ее в сердце, хотя, казалось бы, что там было любить. И те из людей, о которых при жизни одни раздраженно говорили, что они никак не расстанутся с детством, а другие любили их той самой любовью, которая обычно достается собакам и кошкам. Звучит довольно пренебрежительно, а на самом деле такая любовь — лучшее, что у нас получается в непростой науке любить.
Так вот, снег, который идет и сразу же тает, немедленно возрождается в той области рая, где кошки, собаки и некоторые люди радуются ему, носятся как угорелые, ловят снежинки кто руками, а кто языком, а потом люди непременно затеют лепить снеговика, а собаки и кошки будут им в этом деле мешать — не критично, а немножко, для смеха. А ангелы, которых, ясное дело, в любой части рая полно, сперва стоят смущенно в сторонке, а потом присоединяются к общему веселью. Говорят: «У нас тут где-то были спрятаны санки, кажется, лежат под Господним престолом, подождите, не расходитесь, сейчас будем кататься с горы».
Вот куда девается этот снег, имеющий неосторожность падать на землю в теплую зимнюю ночь и сразу же таять бесследно.
А если кто-то скажет мне, что рая нет, а уж тем более, такой его части, где все наши кошки, собаки и вечные дети счастливы друг с другом — ну и что с того, что без нас — это будет всего лишь ваше слово против моего, и я вам заранее не завидую, потому что мое слово крепко, от него и синяк может остаться, со мной лучше не спорить, по крайней мере, в столь важных вопросах, как этот: что случается со снегом после того, как он растаял?
Я открываю рот, чтобы сказать: «а», — и тут же захлопываю, потому что мое «а» будет опять про погоду, про изумительные ноябрьские бархатные плюс девять с тонкой шелковой морозной прокладкой воспоминаний о будущих холодах. С тех пор как ангелы Небесной Канцелярии взяли на себя заботу о хризантемах на моем балконе, которые распускают бутон за бутоном, забив на календарь, мне неловко писать о погоде, это совсем уж запредельное хвастовство.
Совесть надо иметь.
Но самое важное это, конечно, не хризантемы, а запах. Теперь всюду в городе устойчиво пахнет берлинским мартом тысяча девятьсот семьдесят третьего года, когда я иду из школы по улице Рейнских камней, в конце которой живу, и где-то далеко кричит горлица, а я по малолетству не знаю, что горлица, думаю почему-то, кукушка, и считаю, сколько мне суждено жить, а она все кричит, а я все считаю, за квартал от дома останавливаюсь, продолжаю считать, и дохожу примерно до пятисот, когда мне навстречу выскакивает мама, озабоченная тем, что все соседские дети уже давно вернулись из школы, а я еще нет, орет, тянет меня домой, а я думаю, что ее вопли невысокая плата за грядущее бессмертие, молчу, ничего не говорю, о таких вещах родителям не рассказывают. И вообще ни о чем важном, взрослые важного боятся, ну их совсем.
Сейчас, когда я точно знаю, что это была горлица, смешно думать, что вместо бессмертия она сулила мне блаженное отставание в развитии, вечное «жизнь только начинается», подростковую погоню за смыслом бытия (не догоню, так согреюсь), готовность жить дальше на любых условиях только потому, что вот прямо сейчас в небе летит самолет, а в самолете — летчики, и я не я буду, если не заберусь однажды в их шкуры, чтобы узнать, как выглядит полет с их точки зрения, и даже чем был для них вот этот конкретный заход на посадку шестого ноября две тысячи одиннадцатого года в семнадцать тридцать по восточноевропейскому времени, каким был запах этого мгновения, его цвет, звук, смысл.
Я очень люблю подростков.
Всех и каждого, глупых и агрессивных, самодовольных, прыщавых, робких, сексуально озабоченных, садистов и подлецов, трусов и снобов — просто за то, что они живы. Как увижу их на улице, смотрю и радуюсь — ух!
Потому что подростки — это и есть весна. Так выглядит цветение в человеческом исполнении — дикая, невыносимая, животворящая мука.
Я помню, как это. И преклоняюсь перед мужеством подростков, хоть и понимаю, что оно вынужденное, выхода другого нет, кроме смерти, которая в это время всегда настолько рядом, что многих эта близость калечит на всю оставшуюся жизнь.
Все эти мелкие, глупые, прекрасные
