1917 года на ее заседании было решено направить в Петроград делегацию для переговоров об украинской автономии. Трудно сказать, на что рассчитывали ее члены. Вероятно, одни надеялись донести до общероссийской власти нужды народа; другие – поднять свой политический вес; третьи – спровоцировать громогласный отказ, который накалил бы обстановку. В центре все это понималось однозначно: как угроза сепаратизма.
Для среднего российского интеллигента украинцев как таковых словно не существовало. Были лишь «малороссы», говорящие на забавном, но благозвучном диалекте и считающие себя «руськими». Естественно, признание за ними какой-либо автономии казалось чем-то странным. Из взаимного непонимания вырос вязкий и длительный конфликт.
В случае с Украиной аграрный вопрос приобретал националистическую подпитку: украинские эсеры не стеснялись внушать крестьянам, что «москали» зарятся на их «самые плодородные» земли. Как бы то ни было, 21–22 мая предложения украинцев обсуждались в правительственных структурах. Вердикт был однозначен: поскольку Центральная рада не избиралась всенародным голосованием, она не может быть признана выразительницей воли украинского народа, а вопрос об автономии правомочно решать только Всероссийское Учредительное собрание. Петроградский Совет от обсуждения этого вопроса уклонился, чем скоро воспользовались большевики, нападавшие не только на империалистов и великодержавников, но и на их социалистических пособников.
Ситуация в сфере этнических отношений усложнилась. В Петроградском Совете латышский представитель просил присутствующих, чтобы они «не доверяли немцам Курляндию». Латыш – офицер 12‑й армии требовал отнять у немцев Польшу, а у турок Армению. Представителям господствующей нации казалось, что над всем этим витает тень сепаратизма. Действительно, польские и литовские деятели заявили о стремлении к самостоятельности. Представитель украинцев, напротив, обещал «войти в состав великой русской республики». Некоторые армяне-солдаты настаивали на освобождении Турецкой Армении. «Еврейские делегаты различных течений» называли революцию «праздником освобождения» и заявляли, что «в освобождении от фараонов египетских и российских много общего». В конце марта депутаты Государственной думы выступили со специальным обращением к еврейскому народу, призвав его подняться на защиту революционной России.
Скоро обнаружилось, что свои особые проблемы накопились и у российских мусульман. В целом Временное правительство встретило единодушную поддержку со стороны всех мусульман России. 15–17 марта в Петрограде проходило совещание мусульман, призванное решить ряд организационных вопросов. В апреле 1917 года в столице наблюдалась манифестация, названная «Интернационалом на Невском». По столичному проспекту двинулась невиданная публика: от среднеазиатов в пестрых халатах до уголовников. Здесь были украинцы, поляки, евреи, литовцы, белорусы. Больше всего, по утверждению газетчиков, публика умилялась «приобщению „азиятов“ к свободе, к России, к революции».
В Москве 1–11 мая проходил 1‑й Всероссийский мусульманский съезд. Среди 900 делегатов присутствовали депутаты-мусульмане всех четырех Государственных дум, 300 мулл, значительное количество солдат и около 100 женщин (что было беспрецедентным явлением). Было очевидно, что при всей видимой демократизации мусульманского сообщества его представители обладали достаточно высокой степенью культурной преемственности и религиозной сплоченности. При этом присутствующие отвергли призыв кадета С. Н. Максудова, объявившего, что «теперь нет ни русского, ни сарта, киргиза или еврея, есть только русский гражданин», «отдавать детей в русские гимназии и университеты, не чуждаться светского просвещения». Кадеты, присутствовавшие на съезде, сообщали об откровенной враждебности к ним участников съезда. Одновременно мусульманские армейские организации потребовали представительства на готовящемся 1‑м Всероссийском съезде Советов. В этом им также было отказано: на съезде предполагалось представительство только интернациональных и демократических организаций. Мусульманский съезд с небольшими поправками принял по рабочему и земельному вопросу программы-минимум социалистических партий. Однако российские социалисты с их догматическим интернационализмом прислушаться к мусульманам не желали.
Еще в начале мая в центральной печати появились устрашающие описания бедствий возвратившихся из Китая беженцев-киргизов, бежавших в 1916 году от карателей, жестоко расправлявшихся с участниками антиправительственных бунтов. Вопрос казался неразрешимым: в 1916 году А. Ф. Керенский, как депутат Государственной думы, выступил с разоблачением действий царских войск; европейское население Туркестана настаивало на наказании туземцев, допускавших над ним не менее жестокие расправы. Так или иначе, в общественном мнении центра страны, охваченном «разоблачительными» интенциями по отношению к любым действиям прежней власти, возобладало сочувственное отношение к киргизам. Этим пользовались мусульманские социалисты, не упускавшие случая напомнить о «великодержавии» российского центра.
Создалась ситуация, когда каждый правительственный шаг раздражал психику большевиков и анархистов, с одной стороны, «национальных» социалистов – с другой. 28 мая в Киеве стало известно, что Керенский счел несвоевременным проведение очередного украинского военного съезда. Фактический запрет съезда мотивировался тем, что его проведение требовало соответствующих откомандирований с фронта, что угрожало боеспособности армии. На деле сыграли свою роль слухи, что собравшиеся в Киеве солдаты якобы готовы если не произвести переворот, то устроить серьезные беспорядки. В ответ Керенскому от лица Украинского войскового комитета запальчиво напомнили, что с его санкции беспрепятственно собираются казачий и польский военные съезды, и демагогично предупредили, что его решение может вызвать «нежелательные и опасные для боеспособности действующей армии последствия».
Действительно, рядовые украинцы были куда более решительны в своих требованиях. Так, 7 мая началась украинизация запасных полков гарнизона города Орла. 15 мая Тамбовская украинская громада (а к тому времени подобные организации возникли по всей России) высказалась за немедленное издание Временным правительством акта о признании национально-территориальной автономии Украины, об украинизации армии и освобождении пленных галичан. 22 мая в столице была получена телеграмма украинского войскового съезда 3‑й пехотной дивизии, который столь же решительно высказался за автономию Украины в рамках Российской Демократической Федеративной Республики и создание украинского войска. 30 мая Украинский крестьянский съезд в Киеве высказал свое резко отрицательное отношение к телеграмме Керенского о запрете проведения украинского военного съезда. Двумя днями ранее на этом съезде прозвучали характерные заявления о том, что «московский народ хочет остаться хозяином на нашей земле… а нам предоставляет положение рабов». Под влиянием этих событий 31 мая на заседании Бюро Исполнительного комитета Петроградского Совета было решено на ближайшем заседании Исполкома заслушать объяснения Керенского в связи с запретом на проведение Украинского войскового съезда, который тем не менее состоялся. При этом отношение Временного правительства к Центральной раде было негативным, особенно после того, как в начале мая Союз освобождения Украины, созданный при содействии МИД Австро-Венгрии политическими эмигрантами из Российской империи, принял ряд характерных решений: Центральная рада признавалась выразительницей свободной воли украинских масс, провозглашалась задача нейтралитета полностью независимой Украины, что, в свою очередь, предполагало создание собственной украинской армии.
Ситуация усугубилась в связи с религиозным вопросом. В условиях возникновения многочисленных и весьма шумных объединений мирян, недовольных старой церковной политикой, получила развитие идея автокефалии православной церкви на Украине. 3–8 мая эта идея, в частности, отстаивалась на Полтавском съезде духовенства и мирян. 11 июня на Всероссийском
