губы у неё действительно охеренные.
Она цельная. Как будто завершённая в том идеальном наброске, в котором создана. Мне не хочется ничего добавить или что-то убрать. Хочется забрать как есть.
Да-да, забрать себе. Оставить навсегда. Странно и нехарактерно для меня самого. Просто мне нравится чувствовать себя так, как я чувствую себя рядом с ней — как будто весь мир не такое уж и дерьмо, будто в нём важны не только бабки, не только вся эта блядская картинка, приправленная дешёвым глянцем, но который все считают признаком шика и дороговизны. Где всё не только продаётся и покупается, но нужно ещё и не быть дрянью, а заслужить чью-то улыбку и ласковый взгляд не баблом, а качествами души.
Это даже бесит, но мне хочется. Хочется, чтобы она улыбнулась мне. А я знаю, что Милана улыбаться через силу не станет.
И тут она поворачивается и… улыбается. И мне хочется в ответ ей. Просто так. Без оглядки.
— Я хочу в воду! — глаза сверкают искренней радостью. — Вы… ты пойдёшь?
Вижу, как смущается, как тут же щёки розовеют, и ресницы вздрагивают. Сегодня после секса я сказал ей, чтобы она звала меня по имени. Никаких вы и прочей лабуды. Учится теперь, хотя и теряется ещё.
— Нет, — усмехаюсь. — Я не люблю воду. Лучше посижу на берегу.
— Как хочешь, — долго меня не уговаривает, ей самой не терпится скорее.
Заходит осторожно, пробуя дно. На улице жара, а у неё от прохладной воды мурашки по коже. У меня же — член в шортах на эти её мурашки оживает. Тоже в воду придётся, похоже. А то девчонка и остров такими темпами не увидит.
А вообще, темпы эти мне очень нравятся. Нравится, как Мила раскрывается в постели. Как стонет без стеснения. Она любопытная и отзывчивая — для секса это отлично просто.
Поплавав, возвращается к шезлонгам. Глаза — кипяток, соски торчат, дышит тяжело. Секс, а не девчонка.
Хочу, блядь.
Снова. Бесконечно.
— А мы поедем на экскурсию? — смотрит едва ли не умоляюще. Почти так же, как перед оргазмом сегодня в номере.
Ну как ей откажешь?
— На какую?
— На любую!
— Поехали, — пожимаю плечами и встаю с шезлонга. Отдых это ж вроде не только лежать на пляже и трахаться.
Возвращаемся в отель, и озадаченный просьбой администратор быстро находит нам подходящий вариант. Мы обедаем и выдвигаемся на приехавшем за нами джипе. Гид Чала, оказывается, неплохо говорит по-русски, чем несказанно радует Милу, потому что по пути она задаёт ему тысячи вопросов.
Я же просто наблюдаю за ней. Мне нравится делать это.
Мы едем в деревню Элла, сначала к водопадам, от которых дух захватывает, а Мила на эмоциях перекрикивает дикий шум воды. Фотографирую её несколько раз на телефон по просьбе, и мне кажется, каждый раз она всё ещё смущается, когда просит об этом.
Её смех, её восторг настолько искренни и заразительны, что меня и самого пробивает. Когда такое было в последний раз, чтобы меня просто виды красивые цепляли? Серо всё было, словно солнцезащитной плёнкой затянуто. Я ведь уже многое повидал в жизни — и красивое, и уродливое. Не цепляет.
Точнее не цепляло, но с девчонкой этой и самому смеяться захотелось. Уж даже не помню, что ляпает гид, но меня пробирает. Мила даже замолкает, услышав мой смех, смотрит сначала странно, ресницами несколько раз хлопнув, а потом тоже смеётся.
— Это… — встаёт как суслик в машине, выглядывая вперёд через водителя. — Это же слоны!
Она беззастенчиво тычет пальцем в сторону долины, где видны несколько особей. Три больших слона и двое маленьких.
— Это питомник слонов Удавалава, — поясняет гид. — Если хотите, можно остановиться. Погладить, покататься. Слоны тут очень дружелюбны к людям.
— О! Что? Нет, — качает быстро головой. Глаза круглые, перепуганные, но в глубине вижу ту самую искру живого любопытства, которая и делает её другой, не такой, как все те, кого я знал раньше.
— Хотим, — киваю. Сама не решится же, но вижу же, что хочет.
Она и не дышит, когда мы подъезжает к мелкому ручью, возле которого топчутся слоны. Гид зовёт работник питомника, который всё нам подробно объясняет, разрешает подойти и потрогать животное.
Слоны, блин, реально огромные. Такой захочет — в секунду в лепёшку раздавит. И мокрого места не останется. Может. Но вот как оно в природе — может, не значит, что хочет и сделает.
Мила едва не плачет от восторга, когда прикасается к толстой грубой слоновьей коже. Гладит его, что-то даже шепчет ласковое.
— Потрясающие… они просто потрясающие, — поворачивается ко мне и говорит, едва ли не задыхаясь. — Попробуй, Демьян, погладь! Невероятно же!
Пожимаю плечами и подхожу ближе. Почему нет?
Поднимаю руку и внезапно замираю. Слон чуть поворачивает голову и смотрит на меня своим умным взглядом. Словно предостерегает, но не угрожает.
И тут неожиданно Мила берёт мою руку и кладёт на слона, накрыв своей ладонью.
Это…
Странно. То, что внутри меня происходит — абсолютно странно.
Движение в груди. Сбой какой-то наверное.
Нам приводят запряжённого слона. У него на спине на куче покрывал что-то напоминающее двухместные широкие сани, а прямо на шее сидит местный работник, в качестве водителя, судя по всему.
Я на слона взбираюсь первым. И это блин не так легко, хотя я одно время занимался верховой ездой, и в седло влетал в мгновение. А потом помогаю и Миле.
Она выглядит настолько восторженной, что этот её восторг, кажется, что можно потрогать. Щеки раскраснелись, глаза сверкают.
Её откровенная искренность сражает наповал. Ни грамма подвоха в ней, ни двойного дна, никакой хитрости или лукавства.
Она везде с открытой душой — хоть на слоне сейчас, хоть на тракторе в поле с отцом, хоть у научной кафедры перед аудиторией.
Она живая. Настоящая. Без пластика и силикона не только в теле, но и в душе.
И она умеет любить. Иначе бы не пришла продавать себя, чтобы вытащить мелкого пакостника из задницы, в которую тот по глупости влез.
Я же рядом с ней… чувствую себя всего извалянным в грязи.
Получаю болезненный укол под ребро за то, что едва не сломал её. За то, что загнал, словно дичь, в силки. Но… понимаю, что не отпущу уже. Не смогу.
Накатавшись на слоне, мы идём к каким-то пещерам, что раньше служили оккультными местами для местных. Мила впитывает каждое слово гида, а я застреваю в своих мыслях, словно в путах.
Я слишком долго был на тёмной стороне. Слишком долго не верил
