чудовище.
А она…Смотрит на меня, как будто каждый мой вздох — угроза.
Как будто я враг. Как будто я тот, кто забрал у неё всё. И если останусь здесь хоть на секунду, не смогу молчать. И это превратится в громкий скандал который разбудит сына.
Просто разворачиваюсь и ухожу. У выхода из кухни добавляю не оглядываясь:
— Артём останется здесь, пока я не решу, что делать дальше. Ты можешь уходить когда угодно и куда угодно.
Она ничего не говорит. Но я и не дожидаюсь ответа, выхожу из квартиры. Захлопываю дверь за собой, не сильно, но тот самый щелчок замка звучит как жирная точка. Скиф, стоящий в тени лестничной клетки, молча распрямляется и делает шаг ко мне.
— Ну что шеф, поехали, я поговорю с той шавкой⁈ — он хрустит костяшками с довольной ухмылкой, жаждущий действия.
— Нет Скиф. — отрубаю я. — Еще успеешь. Ты нужен мне здесь. Отвечаешь за них головой. — Громила разочарованно смотрит, все еще похрустывая костяшками. — Если Алиса вздумает куда-то рухнуться, попытайся объяснить ей, что здесь безопасно. Но без давления. Если захочет, пусть валит. Но без мальчика.
Скиф кивает. Я спускаюсь к выходу. Сажусь в машину и завожу двигатель. Но тронуться с места почему-то не могу.
Она ненавидит меня. И я… а что я? Пять лет я думал, что ненавижу ее. За побег. За предательство. А сейчас? Сука!!! Во мне адская смесь из ярости, желания придушить ее за упрямство, и дикого, неконтролируемого желания прижать ее к себе так крепко, как только смогу, чтобы она наконец заткнулась и просто почувствовала. А от мысли, что она действительно может уйти, под ребрами колет так сильно, что дышать становится сложно. К этому… Андрею… К этому, сука, Мудаку! Который рассчитывает что будет воспитывать моего сына?
С силой бью ладонью по рулю. Один раз. Другой. Кожаный чехол глухо принимает удары. Ярость не уходит. Она кипит во мне, но теперь в ней нет направления. Она беспомощная.
Глушу двигатель. В салоне наступает оглушительная тишина. Вываливаюсь из машины, подкуриваю сигарету. Затягиваюсь, и едкий дым обжигает легкие. Смотрю на тускло светящееся окно той самой квартиры на третьем этаже.
«Ты можешь уходить когда угодно и куда угодно».
Чертов идиот. Хваленый хладнокровный Ветров. Разве так держат то, что принадлежит тебе по праву? Разве так воюют за свое? Я швыряю недокуренную сигарету на асфальт. Не могу просто уехать. Не могу оставить все в этом подвешенном состоянии, в этой ядовитой тишине. Я не позволю ей снова сбежать. Не позволю ей думать, что я сдаюсь.
Разворачиваюсь и быстрыми шагами иду обратно к подъезду и поднимаюсь. Скиф, увидев меня, снова распрямляется, на лице немой вопрос. Я ничего не говорю, открываю дверь и вхожу в квартиру.
Глава 26
Макс
Из кухни доносится шум льющейся воды. Неужели она до сих пор стоит там и трет эту гребаную тарелку? Сердце сжимается от странной, непривычной тяжести. Иду на кухню. Алиса стоит, опершись ладонями о край столешницы, и смотрит в поток воды так, словно в нём спрятан ответ на все её вопросы. Плечи напряжены, будто она держит на них не кухонный свет, а весь этот проклятый мир. Замечает мое присутствие, но не оборачивается. Лишь тяжело-тяжело вздыхает, и все ее тело проседает от этого вздоха.
Я подхожу ближе, почти вплотную. Стою в паре сантиметров от нее и меня просто рвет на части изнутри. Что я делаю? Что мы делаем? Сегодня я нашел сына. Нашего сына. Мы вместе готовили…вместе ужинали. Слушали болтовню Темы. Как настоящая, долбанная семья из рекламного ролика. И было такое чувство, будто в моей груди, в том пустом, холодном месте, где годами был только расчет и сталь, наконец-то сложился пазл. Тихо, беззвучно. И сложила его именно она. Эта упрямая, своевольная кошка, которая бесит меня до потери контроля! Но единственная, которую я полюбил. Единственная, которую люблю до сих пор.
Поднимаю руки и мягко кладу их ей на плечи. Она не двигается. Не тянется ко мне. Но и не отстраняется. Медленно пальцами провожу вдоль линии её плеч. Это почти объятие. Осторожное, будто прошу разрешения.
— Почему всё так сложно…? — шепчу ей в самое ухо. Не упрёк. Просто правда, рвущаяся наружу.
Алиса чуть опускает голову, протягивает руку и закрывает кран.
— Я так устала, Макс, — выдыхает она, и в этих словах вся ее измотанность, все пять лет одиночества, весь страх за сына, вся тяжесть наших обид, ее обвинений в смерти Никиты. — Я просто… я больше не могу.
— Я тоже устал, — признаюсь, и это самая чистая правда, которую я говорил за последние годы. — Устал от всего этого. От войны, которая никогда не заканчивается.
Медленно поворачиваю ее лицом к себе. Она не сопротивляется, позволяет. Глаза по прежнему в слезах, но в них нет больше ни злости, ни вызова. Только бесконечная усталость.
— Почему мы не можем попробовать стать семьёй? — шепчу я, стирая большим пальцем слезу с ее щеки. — Наверстать что упустили… — приподнимаю голову за подбородок, чтобы заглянуть ей в глаза. — И не важно, что стояло за нашей разлукой. Если мы сейчас снова рядом, значит так должно было случиться.
— Не должно было, — качает головой Алиса. — Я должна была построить новый мир для своего сына, должна была обеспечить его безопасность…
— Мы сделаем это вместе. Я смогу обеспечить безопасность своей семьи.
Алиса снова вздыхает.
— Макс…
— Неужели ты так сильно меня ненавидишь? Неужели ты по прежнему веришь, что я мог убить Никиту? Ты же знаешь, что я никогда тебе не врал.
— Знаю — шепчет она.
— Тогда почему ты не хочешь дать нам шанс…
Я наклоняюсь к ней. Медленно, давая ей время оттолкнуть меня, уйти, сказать «нет». И, когда мои губы, наконец, касаются ее губ, в них нет сопротивления. Лишь безмолвный ответ, который мне нужен. Нет ярости, нет борьбы за власть. Глубокий беззащитный поцелуй, полный всей той нежности, на которую я все еще способен, и всей той жажды заботы, что таится в ней. Обнимаю ее крепче, прижимаю к себе, чувствуя, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях, как ее руки медленно поднимаются и охватывают мою шею.
Её губы мягкие, тёплые, покорные… и при этом дрожащие. Будто она всё ещё
