я никуда с тобой не поеду.
Он моргает один раз, другой. Улыбка не исчезает сразу, она постепенно валится с его лица, как штукатурка. Под ней раздражение. Нет… злость. Холодная, тихая.
— Во-вторых, тебе лучше уйти. Пока…
— Пока что⁈ — Лицо искажается знакомой гримасой злости, которую я впервые увидела в доме Макса. Он делает еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. Я чувствую исходящее от него напряжение, как жар от раскаленной плиты. — Не пришел твой бывший муж? Могучий Максим Ветров? Или как его лучше все знают Ветер, из Красного обвода? Поправь меня если я не прав. Ой кстати, Леонид тоже прибыл? Или оставил своего преемника одного, хоть ненадолго…
Вот это уже удар. Прямой. Откуда он знает? Варя? Нет, не думаю, она ни за что не проболталась бы. Да она и не знает ничего о Леониде.
Андрей делает ещё шаг. Пальцы его руки едва заметно дергаются, словно он сдерживается, чтобы не взять меня за локоть.
— Алис, — произносит он мягко, — Поехали домой. Ты же сама понимаешь, что так будет лучше.
— Лучше для кого? — спрашиваю тихо, потому что горло почти не работает.
Он усмехается уголком губ такой короткой, жёсткой усмешкой, что у меня внутри всё вздрагивает.
— Для всех нас.
— Ты… Ты… безумен… — слова срываются с губ сами, и я сразу понимаю: сказала вслух то, что отчаянно старалась не признавать.
Андрей улыбается криво, почти жалко. Но в его глазах нет ни капли жалости. Только блеск… неправильный. Слишком яркий. Слишком живой.
— Ой, Алиса… — он издает короткий, сухой, неестественный смешок. — Ты что, думала, я дурак? Что ничего не вижу? Ничего не знаю? Ты полностью изменилась с его появлением. И еще, поверь мне, я в курсе всего что происходит в моем городе.
Он делает шаг вперёд. Я — назад. Пол будто становится мягким, как будто ноги проваливаются в него.
— Вот скажи, — он почти шепчет, но от его шёпота мурашки встают на шее. — Чего тебе не хватало? Что тебе даёт он, чего не могу дать я?
— Андрей… уйди, пожалуйста… — голос дрожит — Ты сейчас не в себе.
— Я? Не в себе? — он смеётся. Тихо, но это не смех. Это хруст тонкого стекла. — Ты же сбежала от него, да? Тебя всё не устраивало. Значит, всё было кончено. Что теперь? Что ты решила? Он вернул тебе сына и ты ему сдалась?
Он приближается ещё. Я чувствую его дыхание. Резкое, горячее. Он не замечает, что я отступаю, что спина уже упирается в стену.
— А если бы я, — он тыкает пальцем себе в грудь, — я вернул бы тебе его? Ты бы выбрала меня⁈ Скажи!
— Ты несёшь бред! — выкрикиваю, но это больше похоже на всхлип. — Уходи. Ради своего же блага, Андрей, просто уходи!
Он смотрит на меня в упор. Зрачки расширены, дыхание сбивается, пальцы подрагивают будто он пытается удержать что-то внутри.
— Вот, я взял её, у меня больше ничего нет! — в гостиную выбегает Тёма, держа в руках свою маленькую машинку. Щёки красные, глаза сияют. Ничего не знает. Ничего не понимает. — Ну что, поехали?
Внутри меня всё рушится, как карточный домик под ударом ветра.
— Темочка… — выдыхаю, стараясь говорить ровно, без дрожи. — Мы никуда ещё не едем. Подожди маму в комнате, хорошо? — я улыбаюсь. Сильнее, чем могу. Сильнее, чем нужно. Чтобы он не почувствовал паники.
Тёма смотрит на меня, потом на Андрея. Замечает напряжение, улыбка медленно сползает, дрожит нижняя губа.
— Не слушай маму, — спокойно, почти ласково говорит Андрей, опускаясь на уровень малыша. — Конечно же мы домой едем.
Вижу, как его рука чуть тянется вперёд, к плечу сына. И страх во мне превращается в ледяной ком.
— Тёма, — мой голос взрывается, хлёстко, резко, громче, чем я хотела. Срываюсь с места и становлюсь между безумцем и сыном. — В комнату! Быстро!
Малыш вздрагивает, роняет машинку. Его глаза распахиваются, становятся огромными, испуганными блюдцами. Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на Андрея, на его напряженную, злую позу. И будто щенок, почуявший опасность, он резко разворачивается и пулей уносится прочь. Дверь в детскую захлопывается с таким оглушительным грохотом, что эхо отдается у меня в костях.
Я стою напротив Андрея. Он неподвижный. Замерший. Как будто внутри него выключили всё человеческое. На лице смесь обиды, ревности и чего-то ещё. Тёмного. Неправильного. От этого взгляда у меня немеют пальцы на руках. И он… улыбается. Улыбкой, от которой хочется не то что бежать, провалиться под землю.
— Да ты права, — спокойно произносит он, будто ничего страшного только что не произошло. — Нечего малышу вмешиваться в серьёзные разговоры взрослых. Он немного позже к нам присоединится.
Андрей делает шаг ко мне. И прежде чем я успеваю отступить, резко хватает меня за локоть. Сильной, стальной хваткой, как клещами. Я выдыхаю коротко, испуганно, пытаясь вырваться.
Но он тянет меня за собой, почти волочит к кухне.
— Отпусти! — пытаюсь вырваться, упираюсь ногами в пол, но он сильнее, намного сильнее. Он тащит меня через гостиную. Я спотыкаюсь о край ковра, но он не останавливается.
Отпускает он меня только на кухне, у самого стола. Я потираю онемевшую руку, на которой уже проступают красные следы от его пальцев.
— Садись, — он кивает на табурет. Его тон не оставляет пространства для дискуссий.
Я не двигаюсь. Не могу. Все внутри кричит, что сесть — это значит сдаться, согласиться на его правила.
Он делает один шаг. Потом другой. Подходит вплотную, наклоняется, его губы оказываются в сантиметре от моего уха.
— Малыш, — цедит он сквозь зубы, и это ласковое прозвище звучит как плевок, — советую тебе делать то, что я говорю. Иначе я сейчас приведу сюда сынишку, и поверь, ты мигом научишься читать мои мысли. И будешь делать то, что мне нужно, до того, как я произнесу это вслух.
От этих чудовищных слов у меня перехватывает дыхание. Сердце замирает, а потом срывается в бешеную скачку. В солнечном сплетении больно сжимается, скручиваясь в тугой, болезненный узел. Ноги сами подкашиваются, и я, почти не осознавая своих движений, медленно опускаюсь на табурет. Я побеждена. Он нашел мое самое уязвимое место.
И в этот самый момент на столе, прямо
