Да и ни к чему.
Они еще посидели на кухне минут двадцать, поговорили, выпили по чашке ненужного чая, прислушиваясь к шуму дождя за окном.
– Опять дождь. Терпеть не могу осень. Кажется, в этом году она вообще не закончится, – тихо сказала Лена.
– Глобальное потепление, – откликнулся Женька, поднимаясь из-за стола. – Следующая станция – Апокалипсис. Пойду я. Спасибо тебе, Ленка… Ленка Лисичкина. За чай, за котлеты… За рецепт на чудесное лекарство… И за все остальное тоже…
– За все остальное – это за что? – уточнила Лена с вымученной улыбкой.
– За то, что ты есть, – сказал он без пафоса и напускной шутливости.
– Постараюсь и впредь радовать тебя своим существованием, – усмехнулась Лена. – Тем более что мне это ничего не стоит.
Уже на пороге он притянул ее к себе и зачем-то неловко поцеловал в челку над бровями. Поцелуй получился смазанным и каким-то глупым.
– Ладно. Сашке привет передай, – сказал он, уже уходя. – Это, кстати, его бритвенные принадлежности у тебя в ванной?
До чего же равнодушно прозвучал этот вопрос… Лена снова одернула себя за неуместные в данной ситуации мысли.
– Обязательно передам привет. Жень, только ты обещай мне…
– Обещаю. Я обязательно подумаю над тем, кто и зачем это мог сделать. Я правда над этим подумаю. И может быть, даже до чего-нибудь додумаюсь. И тогда тебе сообщу. Ага?
– Ага, – кивнула Лена.
Она стояла возле двери, на лестничной площадке, поджидая, когда приедет лифт и увезет от нее Женьку.
Двери, громыхнув, разъехались в разные стороны.
– Ну пока, – сказал он, обернувшись, но в лифт почему-то не зашел.
Лена ждала продолжения.
И оно последовало – уже после того, как двери лифта снова закрылись, а Женька почему-то так и остался стоять на площадке.
– Лен, скажи, только честно… Для меня это очень важно… Скажи, ты ведь не думаешь, что… что это я его убил?…
Ветер за окном кружил потемневшими мокрыми листьями. Улицы были на удивление пустыми. Как будто совсем не будничный вечер тихо прощался с городом, а какое-нибудь сонное воскресное утро только еще собиралось лениво выползти из-за темного, усыпанного блеклыми предрассветными звездами горизонта.
Час назад он ехал по этим же улицам, только в противоположную сторону, со скоростью, максимально допустимой на загруженной машинами и городским транспортом дороге. Сейчас же стрелка спидометра едва заметно трепетала в районе отметки шестидесяти километров. Торопиться было некуда. Хотя там, дома, давно уже ждала его вернувшаяся с работы Янка. И он прекрасно знал, как тяжело ей сейчас находиться одной в пустой квартире, где воздух до сих пор пропитан запахом внезапно случившейся смерти – необъяснимой, а оттого страшной вдвойне. Он знал и снова ругал себя за малодушие, но все же поделать с собой ничего не мог и всеми силами оттягивал момент возвращения. Как будто боялся снова, встретившись с ней на пороге, заметить в ее взгляде страх и недоверие, услышать этот страх в ее голосе, почувствовать во время прикосновения.
«Ерунда. – Он попытался отогнать неприятные мысли, призвав на помощь силу разума. – Ерунда все это. На почве нервного расстройства, сказала же Ленка, и не такое может привидеться. Она слишком хорошо меня знает, она… Она же любит меня, в конце концов! Она родная мне, она не может во мне сомневаться!»
Остановившись возле табачного киоска, он вышел, чтобы купить пачку сигарет. И снова ему показалось, что пожилая женщина, выглянувшая из окошка, посмотрела на него как-то странно и взяла из его рук деньги с непонятной брезгливостью, а потом, рассчитавшись, слишком резко задвинула створку окошка. Как будто и в самом деле картины вчерашнего вечера отпечатались у него в сетчатке глаз, и теперь каждый, заглянув туда, может увидеть такое, что заставит его отшатнуться, испугаться…
Только Ленка, кажется, ничего такого не заметила. Одна-единственная из огромной и враждебной теперь ему толпы людей. Смотрит по-прежнему глазами девчонки-первоклассницы, и в самой глубине этого взгляда все еще светятся искры первой юношеской любви… Или ему показалось? Ведь столько лет уже прошло, и на стене в Ленкиной комнате висит фотография в деревянной рамке, где большой мужчина обнимает ее большими и сильными руками, а в ванной на полочке аккуратно лежат его бритвенные приборы, дожидаясь, когда хозяин вернется из командировки. И Ленка дожидается вместе с ними своего Сашку…
Странное и непонятное чувство шевельнулось в душе. На ревность почти не похожее, оно, скорее, походило на ощущение грусти в тот момент, когда давно ушедшее детство напоминает о себе любимой когда-то игрушкой, обнаруженной в руках пятилетнего племянника. Смотришь на нее и совершенно отчетливо осознаешь вдруг, что это навсегда. Что часть жизни прожита, неотвратимо прожита, и ничего ты уже с этим не поделаешь.
«А ведь ему повезло», – отстранение подумал Евгений, отчетливо вспомнив лицо на фотографии и руки, так бережно и в то же время так по-хозяйски обнимающие Ленкины плечи.
Мысль промелькнула и улетучилась. Он вошел в подъезд, который показался ему теперь каменной ловушкой. Хлопок железной двери прозвучал резко и безнадежно, как приговор, тихое поскрипывание кабины лифта царапнуло по нервам, в висках застучало, как будто вся тяжесть десяти этажей придавила его сверху. Путь наверх показался мучительно долгим, и все мысли были только о том, что вот вчера, примерно в это же время, в этой же самой кабине лифта, он поднимался вместе со Слизнем, и тот был абсолютно живым…
Рано или поздно кто-нибудь из соседей задумается, куда же подевался пьянчуга из однокомнатной квартиры на девятом этаже. Позвонит в дверь и, не дождавшись ответа, заподозрит неладное. Вызовет милицию, как водится, и труп быстро обнаружат. Рано или поздно это все равно случится…
Евгений открыл дверь ключами и, едва переступив порог, наткнулся на укоризненный взгляд Яны.
«Черт!» Сердце сжалось при мысли о том, что он даже не позвонил ей, не предупредил, что задержится, и что ехал от Ленки слишком медленно. Непозволительно, непростительно медленно.
Она стояла, прислонившись к стене, откинув голову назад, обхватив себя руками за плечи, и молчала. В темноте ее глаза казались огромными и какими-то неживыми, словно нарисованными темной краской на белой бумаге бледного лица.
– Ты как будто ждала меня здесь, в прихожей, – пробормотал он, отводя взгляд.
– А ты предпочел бы, чтобы я ждала тебя в гостиной? – спросила она в ответ чужим голосом. – Среди воздушных шариков и цветов?
Евгений тоскливо подумал о том, что собирался вчера сделать ей предложение. О том, что еще вчера они были два влюбленных и беззаботных человека, живущие в огромном мире живых людей. Теперь мир стремительно сузился до размеров одиночной тюремной камеры, на которой не было замков, но из которой уже не вырваться, как ни старайся. Воздушные шарики на стенах, пожалуй, добавляют определенную долю шарма ситуации, превращая мрачный триллер в развеселую черную комедию. Модный жанр, готовенький материал для какого-нибудь свихнувшегося гения от режиссуры типа Франсуа Озона или Педро Альмадовара. Не хватает только оператора, а сценарий уж как-нибудь сложится сам по себе…
