Значит, она виновата.
– Вы передергиваете. Почему именно он душит кошек, мы сейчас не выясняем. Вопрос в другом, и Вы это прекрасно понимаете: если я сваливаю вину на кого-то, это совсем не значит, что я не виноват.
– Нет Бога – не на кого и вину сваливать!
– То есть Он Сам виноват, что он есть? – улыбнулся ФАС, – забавная логика. Но самооправдание – это очень типично для человека. Кто это сказал: если бы Бога не было, его следовало бы придумать?
– Не помню такого.
– Вольтер, но это не так важно, на самом деле, в нашем споре. Вы просто не можете признать, что Ваши доводы очень слабые, и не убеждают даже Вас самих.
Офицер зло улыбнулся и процедил сквозь зубы:
– Пусть даже Бог есть, пусть это будет Вашей личной фантазией, есть Вам от этого легче будет умереть в мучениях. Но Вы мне лучше скажите, о какой вере в Бога говорят эти лживые двуличные священники, которых мы давим и выжигаем с тела нашей и так страдающей от внешних напастей Родины. Сегодня он пьет, гуляет и пристает к прихожанкам, а завтра читает проповеди про то, что надо избавляться от греха, вести праведный образ жизни и все в таком стиле. И Вы поддерживаете эту ложь, Вы это понимаете?
– Во-первых, Ваш пример – совсем не массовый. Вообще, о массовости говорить сейчас очень сложно, все священники все закона, и их становится все меньше. И, во-вторых, что гораздо важнее, Вы путаете веру в Бога с верой в то, что все батюшки – святые. Они – также же люди, как и мы с Вами, просто у них есть, скажем так, дополнительный талант. Талант не в смысле природной одаренности, а в смысле того, что им дано от Бога по сравнению с другими людьми – они прошли таинство священства и могут отпускать грехи именем Бога. И этим талантом, как в известной притче, можно распорядиться по-разному. Конечно, есть и были священники, которые растратили его, охладели к вере или пали. Но надо всегда помнить, что талант этот – это и бремя, причем бремя тяжелое. Носить его – нужны большие силы, и автоматической святости этот талант не дает. Возможно, даже с ним тяжелее, потому что нападки бесовские здесь могут быть во сто крат сильнее, чем на обычного человека, который и так уже в грехе валяется и даже не думает подниматься. Я не священник, мне сложно об этом рассуждать, я не знаю этого изнутри, но мне кажется, осуждать их – последнее дело.
– Красиво Вы все расписали, но, думаю, дискуссия наша ни к чему не приведет, давайте ее прекратим. Наоборот, она уводит нас от главного. Вы явно мне не все рассказываете про свои, хм, духовые поиски. Какую роль во всем этом сыграла М03022028АКА?
– Простите? Не понял.
– Вам она, видимо, известна как Анна.
В животе у ФАСа похолодело. Он не смог ничего ответить.
– Не советую Вам молчать. Это легкая забава со светом – только разминка. Вы нам в любом случае все расскажете. И от Вас зависит, в каком состоянии Вы дойдете до этой стадии полной откровенности. «1984 год» читали?
«Читал», – с грустью, сменяющейся ужасом, подумал ФАС, но вслух сказал другое.
– Мне нечего Вам про нее рассказать. Пусть она сама Вам расскажет, – он попытался вызвать голос на реакцию, чтобы понять, смогли ли они взять Анну.
– Конечно, расскажет. Вижу, Вы хотите, чтоб она страдала. Уже не любите ее?
Попытка ФАСа не удалась, но он и не сильно надеялся: понимал, что такими детскими вопросами он ничего не выяснит. Но сам он тоже не хотел поддаваться и играть по правилам голоса.
– Страдать Вы ее заставите в любом случае, моя любовь тут не имеет значения.
– Все-то Вы знаете. Ну что ж. Как там старая пословица про вашего Бога: «Господь страдал, и нам велел»?
– Господь терпел, и нам велел.
– Вот-вот… Как раз узнаем, какой Вы терпеливый. Вам себя-то не жалко?
– Каждый достоин того, что с ним происходит – плохое или хорошее, не важно.
– Выводите!
ФАСа увели в комнату. Для себя он назвал ее комнатой пыток. И его действительно пытали. С перерывами на то, чтоб он пришел в себя. Пытали мастерски, изощренно и, конечно же, профессионально. Сначала он был уверен, что не продержится долго – к боли он не привык, но в какой-то момент он представил перед собой Анну. Она была как будто в дымке, виден был только обнаженный живот, какой он сейчас – большой, упругий, как шар для гимнастики. Она прикрывала грудь руками, ей помогала дымка. Волосы были распущены, а взгляд был умоляющим. Она молчала, даже губы ее не шевелились. Одной рукой она перекрестила его и растворилась в тумане. Это видение как будто придало ему силы. А точнее, помогло как был абстрагироваться от того, что с ним происходит. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного», – промелькнула у него мысль. Он ухватился за нее, как хватаются за ветку при падении. Ветка оказать крепкой. Он стал повторять раз за разом Иисусову молитву, и представлял себя взбирающимся по этой ветке обратно, где он был, а потом выше и выше.
– Что это ты бормочешь? – рявкнул один из истязателей.
Федор не ответил.
– Он молится, – Федор смог узнать голос, что разговаривал с ним, когда он был в камере, – пускай, это ему все равно не поможет, – добавил он уже не так уверенно.
Чёт был неправ. Помогло. Федор отлично понимал, что с ним происходит, чувствовал боль, которую причиняли ему всевозможными способами, и улыбался.
– Че ты лыбишься? – последовал очередной удар, Федор потерял сознание.
***
Он очнулся от окатившей его лицо холодной воды. Все тело ныло и болело.
– Вставай! – послышался знакомый голос, – Быстрее!
Чёт поднял его на ноги, подхватил так, что он оперся одной рукой на его плечи. Так они вышли из камеры.
– Куда мы? – с огромным трудом произнес ФАС.
– Молчи! – шикнул на него майор.
Молчать ему было гораздо проще, чем говорить.
Так они вышли из здания, где его содержали. Охраны в прежнем количестве не было, в стоящей неподалеку времянке горел огонь, слышались громкие голоса и музыка – был праздник, день ФСКР.
Майор подошел к двери, ему открыли. Он отдал честь кому-то в темноте, и они вышли за территорию.
– Умеешь ползти по-пластунски? – спросил неожиданный спаситель.
– В детстве умел, – неуверенно ответил ФАС.
– Вспоминай… Дальше я пойти не смогу – могут хватиться.
– Вы зачем мне
