— С ним все в порядке, не волнуйся, — заметил Старри Бессмертный, не поднимая головы.
Он сидел прямо на досках бака, рядом со стоящим Торгримом, и точил кинжал, добиваясь немыслимой остроты. Он трудился над лезвием с оселком в руке, после чего проверял остроту на волосках, растущих на левой руке. Торгрим видел выбритые пятна, оставленные предыдущими испытаниями, но Старри лишь недовольно хмурился и вновь брался за точильный камень.
— Люди думают, что Харальд унаследовал твою удачливость, — продолжал Старри. — Он пришелся им по нраву. Удачливость Торгрима Ночного Волка, но без его нелепых выходок.
— Нелепые выходки, говоришь? Забавно слышать такие слова от тебя.
Старри ничего не ответил, лишь улыбнулся и продолжил возиться с кинжалом. И если Харальд обзавелся некоторым авторитетом в глазах людей Арнбьерна, то это произошло не только благодаря его собственным подвигам, но и тому, что Старри бесконечно превозносил их. Как бы Торгрим ни гордился сыном, он полагал, что не дело отцу им похваляться. В его представлении бахвалиться подвигами собственных детей было столь же дурно, как и кичиться собственными успехами, и потому подобная мысль вызывала у него отвращение. А вот Старри не испытывал на этот счет никаких предубеждений.
После боя Торгрим обнаружил берсерка у ворот. Тот сидел на земле, привалившись к повозке. Ночной Волк решил, что тот наконец-то выиграл путешествие в Вальгаллу, но нет, Старри оказался цел и невредим. А на землю он повалился от отчаяния, и стоило Торгриму поинтересоваться, все ли с ним в порядке, как он запричитал, что снова не получил ни царапины, и принялся жаловаться на судьбу.
Но как только душевные муки, вызванные подобным невезением, унялись, Старри начал возносить хвалу Харальду, с готовностью пересказывая каждому, кто готов был слушать, происшествие с повозкой сена и пожаром у ворот. Торгрим обнаружил, что Старри обладает несомненным даром рассказчика и даже способен вести себя в манере, приближающейся к цивилизованной, когда его не охватывает кровожадная ярость. Берсерк дошел до того, что даже сочинил что-то вроде саги, которую пересказывал по вечерам. До скальда, конечно, ему было далеко, но висы[23] у него получились весьма неплохие. Харальд краснел и отчаянно смущался, не зная, как реагировать на похвалу, что, по мнению Торгрима, было свидетельством подлинной скромности, той самой, которая подобает воину, отчего он стал гордиться сыном еще больше.
Первая встреча Торгрима с Арнбьерном Белозубым после того, как битва закончилась, вышла еще более странной, нежели его разговор со Старри. Арнбьерн увидел его первым, окликнул по имени, и, когда Торгрим обернулся, ярл двинулся ему навстречу, раскинув руки в стороны и сияя своей знаменитой улыбкой.
— Торгрим Ночной Волк! — прокричал он и с энтузиазмом заключил его в объятия, а Торгрим неуверенно ответил ему тем же. — Боги по-прежнему улыбаются тебе! — продолжал Арнбьерн. — Ты сделал невозможное и выиграл для нас битву! Так что я могу поздравить себя с тем, что сделал правильный выбор, пригласив тебя присоединиться ко мне в этом набеге! Можешь спросить кого угодно, все с радостью подтвердят, что я был прав.
Торгрим отстранился и лишь сдержанно кивнул в ответ. Он не умел жонглировать словами, никогда не отличался особым красноречием, а сейчас так и вовсе не знал, что сказать. Разумеется, в словах Арнбьерна звучали фальшивые нотки. Торгрим проигнорировал его приказ и на свой страх и риск отправился в Клойн, хотя об этом знали только они двое. Но в словах Арнбьерна содержался куда более глубокий подтекст. Он как бы намекал, что они вместе с самого начала планировали этот успешный налет или, во всяком случае, должны постараться убедить в этом остальных.
— Боги были добры ко всем нам, Арнбьерн, промолвил наконец Торгрим, и в голосе его не было ни следа ненависти, злобы или презрения.
Он заметил, как на лице Арнбьерна явственно отразилось облегчение. Но почему он должен был сказать что-либо иное? Арнбьерн может приписывать себе незаслуженную славу, но ведь он не сделал ничего плохого Торгриму и его людям. Все в лагере викингов прекрасно знали, кто на самом деле открыл ворота Клойна, а кто в это время нежился в собственном шатре. Торгрим не потерпел бы оскорбления от другого мужчины, как не смирился бы с уроном, нанесенным лично ему или же его чести, но нелепое поведение Арнбьерна вовсе не грозило ему этим.
— Боги дарят нам свое благословение, но ты помог им в этом, — продолжал Арнбьерн с тем же неуемным и неумеренным энтузиазмом. — Когда добыча будет разделена и «Черный Ворон» получит свою долю, вы с сыном можете рассчитывать на тройное вознаграждение. Ате, кто был с тобой, получат двойную часть.
— Это очень щедрый дар, — сказал Торгрим. но в нем нет необходимости.
Однако Арнбьерн настаивал, и Торгрим согласился. Он понимал, что таким образом Арнбьерн рассчитывает купить его молчание, которое он и так получил бы бесплатно, но горькая правда заключалась в том, что Торгриму по-прежнему был нужен Арнбьерн. Ночной Волк был уверен, что их шансы найти корабль, готовый отплыть в Вик, ничуть не возросли за те несколько недель, что они отсутствовали в Дуб-Линне. И Арнбьерн Белозубый по-прежнему оставался для них с Харальдом лучшей, если не единственной возможностью попасть домой.
Старри Бессмертный поднялся с палубных досок бака и сунул кинжал в ножны. Движение это было простым, но в исполнении Старри оно обрело поэтическое изящество и красоту. Сильный, жилистый и гибкий, он, казалось, с легкостью воспарил над палубой, став похожим на птицу, сорвавшуюся в полет и расправившую крылья. Вот он только что он спокойно сидел, подобрав под себя ноги, а в следующий миг уже выпрямился во весь рост. Торгрим никогда не умел двигаться подобным образом, и те годы, когда он мог хотя бы попытаться научиться этому, давно миновали. Он вдруг спросил себя, а сколько же Старри лет. Во всяком случае, он уже не молод. Он прожил уже по меньшей мере тридцать зим. Хотя с таким же успехом их могло быть и сорок, и пятьдесят. Возраст бережно относился к таким людям, как Старри.
— Во имя Тора, что это ты нацепил себе на шею? — полюбопытствовал Торгрим, когда впервые заметил безделушку, болтающуюся на тощей груди Старри на кожаном шнурке.
Старри взял ее двумя пальцами и принялся рассматривать так, словно видел в первый раз.
— Это — твой наконечник стрелы, — сказал он.
Торгрим взял наконечнику него из рук, чтобы рассмотреть его повнимательнее. Строго говоря, наконечник принадлежал вовсе не ему, а какому-то ирландцу — тот самый, что расщепился о край его меча.
