- Скажиии, - отрываясь от его губ, - скажи, как мне вытащить тебя? К кому идти? Где люди твои? Я найду их…я все сделаю, Рееейн…казнят они тебя! Понимаешь?
И взгляд вдруг его потух, и губы изогнуло горечью. Еще непонятной мне. Он меня будто не слышит, на губы мои смотрит, не моргая, щурясь, а потом взгляд на грудь опустил и неожиданно рванул шнуровку платья вниз, отдирая петли, лихорадочно опуская материю, обнажая мою грудь.
- Им …иммадан. – провел пальцами по груди до самого соска и, зазвенев кандалами, прижал за поясницу к клетке, наклоняясь вниз и захватывая грудь губами через проем. Широко открытым голодным ртом вместе с соском, кусая кожу и заставляя всхлипнуть от мгновенного острого возбуждения, сплетенного с горечью и безумной тоской по нему, – Дай глоток, раз пришла…жажда измучила, адская жажда. Иссох весь.
Схватил за затылок, вдавливая в решетку.
- Хочу тебя…голодный. Такой голодный по тебе. Сдохну завтра…время проклятое…
Говорит невпопад и сильно грудь сжимает, сдавливая соски с хриплыми стонами, с болезненным выражением в глаза мне смотрит, словно обезумел. Но не просит…нет. Тянет к себе и берет. Даже если бы «нет» сказала, не отпустил бы. Я эту похоть необратимую в его расширенных зрачках вижу, и меня от нее ведет, как от дамаса.
- С твоим запахом на себе подыхать хочу, маалаааан.
И я киваю быстро, проводя пальцами по его лицу изрезанному, по ссадинам на скулах, и мне больно…так больно от каждой раны, словно все они мои.
- Сейчас, - целуя его пересохшие губы, - сейчас.
С громким стоном ответила на поцелуй, сплетая язык с его языком, ударяясь об него в лихорадке безумия, скользя и судорожно впиваясь одной рукой ему в затылок, сгребая волосы жадными пальцами, а другой рукой лихорадочно расстегивая ремень, чтобы уже через секунду сжать ладонью член под его громкий рык и всхлипнуть, проведя по нему дрожащими пальцами. Все исчезло в это мгновение. Все перестало иметь значение. Все стало неважным и мелким, кроме вот этих секунд и минут в его объятиях, когда отключается мозг, чтобы не думать о том, что будет потом. Потом вообще может ничего не быть, и я хочу, чтоб он любил меня. Вот этот последний раз…наш очередной последний, спустя столько времени после ночи страсти в той крепости, из которой я бежала от него…. Как же мало у нас было этих разов. Ничтожное ничто. Но еще никогда я не хотела его настолько убийственно, как сейчас в этой грязной ледяной клетке, в которой мне было жарко, как в Преисподней. Мне больше нечего терять. Ничего не осталось, кроме любви к нему…все растеряла. А может, и не было у меня никогда ничего, кроме страсти моего врага кровного, которая оказалась искренней любви собственных братьев и отца.
И я знала, что не верит мне. Видела в его глазах, наполненных болью и похотью на грани с дикостью звериной. Только он умел смотреть на меня так, словно я последний глоток воздуха на земле. И давать это почувствовать. Она заразительна, его страсть бешеная. Она за собой в бездну утягивает.
О, Иллин, мне необходимо прикосновение к нему, мне необходимо почувствовать его во мне. Порочное я и жалкое существо, погрязшее в разврате и не жалеющее об этом. И нет никакого Иллина…мне только одному богу с лицом Саанана молиться хочется, нет у меня богов больше. Разве не он мне жизнь спасал? Хочу почувствовать нас настоящими. НАС. Не его где-то там, по ту сторону пропасти и решетки закрытой на несколько замков, и себя почувствовать хочу, готовую ради него предать его самого. Что угодно. Его пальцы, его язык...мне мало этих поцелуев, мало сжимать его плоть и слышать, как он заскрежетал зубами и впился в прутья.
- Не двигай рукой…не двигай, им иммадан, маалан. Вкус твой хочу…запах твой. Рассвет скоро. Мне надо…слышишь, будь ты проклята, мне тебя надо. Ты понимаешь это?! Дрянь ты. Девочка-смерть, какая же ты дрянь.
И нет…не оскорбил...потому что боль в его словах. Потому что дрянь я для него, и он прав. Все мое тело простреливает диким возбуждением, и по спине катится пот, по груди, я смотрю на него, на то, как выгибается и дергает цепями, на то, как скрипит зубами и как натягивается кожа на его сжатых скулах и на напряженной мощной шее. Жадно целую ее, от уха вверх к подбородку, ныряя языком к нему в рот, извиваясь им у него во рту со стонами и всхлипами. Я такая же обезумевшая, как и он. Такая же пересохшая и мертвая без него. Это он – мой последний глоток воздуха на земле. Разве я дышала до этого момента? Неужели он не чувствует моего безумия?
Все еще сжимая горячий каменный член, толкающийся мне в ладонь...представляя в себе его язык, и от мысли об этом набухает клитор, болезненно пульсирует, жжет, дергается в адском безумном предвкушении, как и пустота внутри невыносимая, зверское желание быть наполненной им. Невыносимо. Эта пытка превращается в агонию, и я чувствую, как меня трясет от сумасшедшего желания.
- И мне тебя надо, - шепчу, задыхаясь от страсти, - тебя надо везде во мне. Оставь следы…заклейми собой, Рейн, заклеймиии.
Его взгляд вспыхнул пламенем, адским огненным смерчем в зрачках. Схватил за талию и вверх поднял, заставляя вцепиться в железную перекладину под каменным потолком. Задирает подол платья, рвет его вверх, царапая мои бедра, сдирая нижнее белье зубами, с нетрепливым рычанием ставя мои ноги коленями себе на плечи через проемы между прутьями.
Первое касание, и меня подбрасывает, как от удара плетью, подставляю плоть тянущим касаниям мягких шершавых горячих губ и острого языка. Двигается все быстрее, слизывая влагу, задевая острый комок плоти, который разрывает от голода, проникает внутрь задевая клитор уже губами, и я слышу фоном лязг его цепей, но я уже там... в точке невозврата, когда все эмоции сосредоточились на кончике его языка и на жадных сосущих движениях, когда невольно двигаешь бедрами навстречу. Проникает опять языком внутрь, и … я до боли хочу разломать проклятую клетку, которая не дает прижаться к нему, не дает раствориться в нем полностью, не дает отдаться ему.
От дикого желания оказаться под ним, ощутить тяжесть тела на себе ломит кости, и мышцы сводит в нетерпении, в животном остервенении трусь лоном о его рот, о подбородок и щетину, закатывая глаза и запрокидывая голову, сжимая перекладину до хруста в суставах. Язык выписывает круги на набухшем узелке и внутри. С голодным и таким развратно-греховным чавканьем… а мне это кажется самым лучшим и прекрасным звуком…звук его насыщения мною. Цепи трещат и звенят, а мне уже наплевать. Наплевать, что слышит там проклятый стражник и о чем будет потом болтать своим дружкам. Ниже уже падать некуда. Правильно сказал Маагар: не велиария я больше. Я – девка валлассара. И я наслаждаюсь этой принадлежностью своему чудовищу.
Рейн ласкает меня с утробными стонами, впиваясь в плоть голодным ртом, рыча и создавая рычанием вибрацию, от которой подбрасывает все тело, пока не закричала, когда проник в меня пальцами, сильно нажимая костяшками на перевозбуждённый и заласканный бугорок, от резкого трения и от наполненности меня тут же сорвало в оргазм, оглушительный и такой мощный. Меня затрясло в экстазе, и руки упали с перекладины, чтобы впиться в его волосы, но сильные мужские руки удержали под ягодицы, не давая соскользнуть с его плеч, тараня пальцами и обхватывая уже пульсирующий в оргазме клитор губами. Зашлась стонами, задыхаясь и содрогаясь всем телом, извиваясь и выгибаясь назад, вздрагивая с каждым сладким спазмом, сильно сокращаясь вокруг его пальцев с рыданием от облегчения....и протяжным «моаааар Рейн…моааар…люблююю…тебя».
И не дает опомниться, срывает вниз и, развернув к себе спиной, накидывает цепь на горло, прижимая к клетке и к своему вздыбленному члену, о который я в нетерпении трусь голыми ягодицами.
- Вкуснооо…вся твоя ложь такая же вкусная, как и твои оргазмы, о которых я грезил все это время. Ты так убийственно кончаешь, девочка…так убийственно прекрасно дрожишь и кричишь. Я буду вспоминать об этих криках в аду, проклиная тебя на костре.
