груди вырвался глухой, сдавленный звук, похожий на стон. Он медленно опустился перед ней на колени, как когда-то в первую их ночь. Его большие, сильные руки поднялись и осторожно, с невероятной, щемящей нежностью, легли на её живот. Он не прижимал. Просто накрыл ладонями, как будто пытался почувствовать через кожу и мышцы крошечное биение другой жизни.
Он поднял на неё глаза. В них не было больше ни шока, ни страха. Только бездонное, немое изумление и какая-то вселенская нежность, перед которой у Арины перехватило дыхание. Он смотрел на неё, как будто видел впервые. Как будто она была не просто его женой, а самым священным сосудом на земле.
— Правда? — наконец выдохнул он хриплым, чужим голосом.
Она кивнула, и только тогда почувствовала, как по щекам у неё катятся слёзы. Не от страха. От этого его взгляда. От этой абсолютной, безоговорочной значимости, которую он ей только что дал.
— Правда, — прошептала она.
Он прижался лбом к её животу, обняв её за талию, и замер. Она чувствовала его горячее дыхание сквозь ткань платья, слышала его неровное дыхание. Он просидел так долго, молча, и она гладила его волосы, его могучие плечи.
Когда он поднялся, глаза его были яркими, влажными. Он снова посмотрел на её живот, потом на неё, и его губы дрогнули в попытке улыбнуться, но улыбка не вышла. Получилось что-то растерянное, трогательное и невероятно счастливое.
— Наш, — сказал он только одно слово. И в нём было всё.
В ту ночь он не прикоснулся к ней с привычной страстью. Он уложил её в кровать, как хрустальную вазу, укрыл, лег рядом и просто обнял, положив свою тяжёлую, тёплую руку снова на её живот. Они лежали в темноте, и их разговор был тихим, обрывистым, полным «а если» и «как ты думаешь».
— Мальчик, — внезапно сказал Лев в темноту.
— Почему? — улыбнулась она.
— Чувствую. Сильный. Как я. Но… спокойный. Как ты.
— А я хочу девочку, — призналась она. — С твоими глазами.
— Будет и девочка. Потом, — с непоколебимой уверенностью заявил он.
И они снова замолкали, прислушиваясь к тишине и к новым, незнакомым ощущениям внутри неё. Их ночи изменились. Они стали убежищем, коконом, полным нежных прикосновений, долгих поцелуев в темноте и разговоров о будущем, которое из абстрактного «когда-нибудь» вдруг стало осязаемым, пугающим и прекрасным «очень скоро». Лев засыпал, прижавшись к ней, его рука всегда на страже, на том месте, где жило их чудо. И Арина, засыпая под его дыхание, знала — самая большая их битва, битва за эту новую жизнь, только начиналась. И они выиграют её. Вместе.
Глава 28. Испытание
Идиллия длилась недолго. К концу второго месяца беременность напомнила о себе во всей суровой полноте. Токсикоз обрушился на Арину не просто утренней тошнотой, а всепоглощающей, изматывающей бурей. Она не могла удержать в себе почти ничего, слабела на глазах, а её прежде румяные щёки стали прозрачно-восковыми.
Лев смотрел на это, и его мир, только что обретший твёрдую почву под ногами, снова затрещал по швам. Он видел врага, против которого был бессилен. Нельзя было схватить эту болезнь за горло, нельзя было прикрыть её собой от её собственного тела. Он метался по дому, принося ей то воду с мёдом, то сухие галеты, то просто сидел на корточках у кровати, держа её за руку, пока её трясло от очередного приступа. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала паника, загнанная вглубь, потому что показывать её было нельзя. Он должен был быть сильным. Но как быть сильным, когда самое дорогое на свете тает у тебя на руках?
Алиса, конечно, заметила сразу. Она пришла, взяла ситуацию в свои твёрдые, опытные руки. Она готовила особые травяные отвары, уговаривала Арину проглотить хоть ложечку бульона, организовывала дежурства женщин, чтобы Арина никогда не оставалась одна. Поселение мобилизовалось, как в дни внешней угрозы. Кто-то приносил клюкву, кто-то — особый, лёгкий творог из козьего молока, старухи шептали заговоры у порога. Лев видел это и чувствовал жгучую благодарность, смешанную с собственной неполноценностью. Он, воин, не мог сделать ничего.
А потом случилось худшее. Однажды утром Арина, едва поднявшись с кровати, почувствовала резкую, схваткообразную боль внизу живота и увидела на белье алый след. Лёд пронзил её душу. Она не закричала. Просто позвала его тихим, безжизненным голосом: «Лёва…»
То, что произошло с ним в следующие секунды, он потом не мог вспомнить. Был только всепоглощающий, белый ужас, переходящий в яростное, слепое действие. Он закутал её в одеяло, на руках вынес из дома и помчался к Алисе, не отвечая на вопросы, не видя ничего вокруг. Его глаза были пусты, как у загнанного зверя.
Алиса, увидев, побледнела, но не растерялась. Она уложила Арину, отправила гонца за Светой-фельдшером, который вёз с собой скудный арсенал медикаментов, и начала действовать: холод на живот, строжайший покой, травы, снимающие спазм. Она выставила Льва за дверь, потому что его присутствие, насыщенное животным страхом, только мешало.
Он стоял снаружи, прислонившись лбом к косяку, и слушал тишину из-за двери. Каждая секунда была пыткой. Внутри него выл зверь, требовавший действий, а он был скован страшной беспомощностью. Он думал, что знал, что такое страх. Когда пули свистели над головой, когда нож был у горла. Но это… это был страх иного порядка. Страх потери не своей жизни, а того, ради чего она была прожита. Будущего. Их будущего.
Через несколько часов, которые показались вечностью, Алиса вышла. Её лицо было усталым, но не безнадёжным.
— Кризис миновал. Кровотечение остановилось. Она спит. Ребёнок держится. Но теперь только покой, Лев. Абсолютный. Никаких стрессов. Ты меня слышишь?
Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, и проскользнул внутрь.
Арина спала. Её лицо было бледным, как бумага, под глазами — тёмные круги. Он сел на пол рядом с кроватью, взял её холодную, безвольную руку в свои и прижал к губам. И сидел так часами, не двигаясь, будко стоя на страже у самого края пропасти, от которой её только что отвели.
Дни, последовавшие за кризисом, были тихими и напряжёнными. Угроза отступила, но висела в воздухе тенью. Арина лежала, набираясь сил, выполняя каждое предписание Алисы. Лев превратился в тень. Он спал урывками на полу рядом с кроватью, готовил ту еду, которую она могла принять, молча убирал, стирал. Он почти не говорил. Его всё существо было сосредоточено на одном: слушать её дыхание, следить за малейшим изменением в её лице, быть щитом
