Ночью 8 декабря (когда Хьюз старался незаметно провести лодку по Грузовому каналу штата Нью-Йорк, произошла задержка) плантатора марихуаны из Фингер-Лэйкс по имени Томас Пинч разбудил топот несущегося стада. Подумав, как и Хьюз, что правительство разнюхало, чем он тут занимается, Пинч схватил дробовичок, накинул махровый халат и кинулся к двери хижины. Где обнаружил, что это всего-навсего сорок с лишним кенгуру, которые вломились в его надежно закамуфлированные теплицы и чавкают его товарной культурой. Когда особенно крупная окосевшая от дури Кенга замахала на Томаса Пинча кулаками, наш фермер заперся в хижине, но Хьюз, похихикивая, все же успел сделать полароидный снимок.
С первыми лучами солнца стадо — как и пол-акра озимой конопли — исчезло, не оставив и следа. Томас Пинч дошел по многочисленным следам кенгуру до берега озера. Следы выходили из воды, в воду они и вернулись.
«Вот говно, — подумал Пинч, — никто в такое не поверит». Уходя в глубины Тегэнек-Пойнта, Говард Хьюз снова хихикнул и запалил косячок.
Налоговая служба смеялась последней. Судьба сорока кенгуру неизвестна, но после того, как в 1976 году Хьюз умер, «Аниевую Выдру» продали с аукциона, чтобы заплатить 77 %-ный налог на наследование. «Выдру» купил некий Доби Хашогги, экспатриант-отщепенец, троюродный брат саудовского торговца оружием Аднана Хашогги[87], чтобы перепродать ее на Среднем Востоке. Многие шейхи пустынь выразили желание приобрести подводную лодку, но Аднан в порыве вредности саботировал все намечающиеся сделки, окончательно унизив Доби в глазах семьи. Так что последнее детище Хьюза — которое было теперь скорее альбатросом[88], нежели выдрой, — следующие 38 лет провело в доках Мотауна[89], в бассейне с защитным тавотом, пока Моррис Каценштейн не зашел на него взглянуть. К этому моменту опозоренные потомки Доби были рады сбыть с рук эту проклятую гадость, особенно еврею. Так что отдали буквально за грош.
Полароидный снимок, сделанный Хьюзом, так и остался в лодке, пролежав в холоде несколько десятилетий. В процессе длительного преобразования «Аниевой Выдры» в еще более крупную и маловероятную «Яббу-Даббу-Ду», Моррис наткнулся на потускневшую фотографию, воткнутую в кожух перископа. Он отдал снимок главному механику Ирме Раджамутти, выпускнице Бомбейского университета, у которой было два диплома — по прикладной механике и эксцентричным литераторам. Когда переоборудование лодки было завершено, Ирма приклеила снимок скотчем на стену в машинном отделении. Если кто-нибудь спрашивал, что это за хмырь в махровом халате, она отвечала:
— Сэлинджер.
Поскольку Томаса Пинча один раз уже серьезно спутали, он вряд ли стал бы на это возражать[90].
КОГДА РИЧАРД БЕРРИ И «КИНГЗМЕН»[91] ИГРАЛИ НА «ВИФЛЕЕМЕ»
— Объект на поверхности?
— Паром на Стейтен-Айленд, пеленг 2—0—9, дистанция три четверти мили. Прочие небольшие суда… вышел полицейский катер, но он направляется к Ист-Ривер. К острову Свободы путь открыт.
— Вперед на одну треть мощности, — скомандовал Фило. — И слушай — вдруг засечешь гигантского кальмара.
Гидролокационный пост пах, как таблетка для горла. Аста Уиллс растила крошечный эвкалипт, который напоминал ей о доме; Фило предложил ей найти еще и коалу-сироту, но акустик и слушать не желала.
— Отвратительные создания, — сказала она. — У них моча выходит с потом, и они дырявят мебель, видала я такое.
Вместо этого она завела вомбата, которого назвала Базилем. Антиподская помесь барсука и луговой собачки, которую приятно потискать. Коэффициент умственного развития у Базиля был не больше, чем у обоев, а основная цель его жизни заключалась в том, чтобы свернуться клубочком у Асты на коленях и уснуть. Одной рукой гладя Базиля, а другой настраивая гидрофон, Аста не теряла спокойствия даже в самые сложные моменты.
— Не слышу ни кальмаров, ни кракенов, — сказала Аста. — Только мелочи, которые нас не потревожат. Зато вот датчики на корпусе отмечают чудесное разнообразие биотоксинов в воде, а также, похоже, метель из клочков использованной туалетной бумаги. — Она пошевелила бровями и стряхнула пепел с воображаемой сигары. — Так что если лодка даст течь, воду не глотать.
— Спасибо, Аста, — ответил Фило. — С тобой я всегда рад возвращаться к родному причалу.
— Да ладно, расслабься. Мы ведь сегодня спасли континент, скажешь, нет? К тому же тут вода все равно лучше, чем у меня дома, у Бонди-Бич.
— Ну, это еще не повод радоваться.
— Стамбул! — сообщил Осман Хамид, а Моррис перевел: — Фило, десять минут до Пиратской бухты.
— Ага. Что у нас там по расписанию? Двухдневная увольнительная на берег?
— Трехдневная, — сказала Норма Экланд. — Мы договорились на три дня.
— Точно, три. Моррис, дойди до моей каюты, возьми конверты для машинной команды. Им еще не выдали зарплату.
— Я? — переспросил Моррис. — Сейчас очередь Нормы платежки заполнять.
— Нет, — возразила та. — Сейчас очередь Нормы одеваться к ужину. У меня на вечер заказан столик в «Цене соли»[92]. — Она взглянула на Асту. — Жду тебя на палубе через пятнадцать минут?
— Заметано, — ответила Аста и выключила аппаратуру. Стоявший за рулем Осман направил «Яббу-Даббу-Ду» к основанию острова Свободы, где перед ними открылся потайной гидравлический шлюз. Подлодке предстояло быстренько ополоснуться, чтобы смыть противную слизь акватории Нью-Йорка, а потом всплыть в Пиратской бухте — собственном секретном доке, расположенном прямо под пьедесталом Леди Свободы.
Моррис выполз из рубки, как приговоренный. Дело не в том, что ему не хотелось заполнять платежки, а в том, что всякий раз, посещая машинный отсек, он словно окунался в море вины еврея-либерала. Помимо Ирмы Раджамутти, остальной состав машинной команды был из Палестины: Оливер, Хитклиф, Маугли, Галахад и Крошка Нелл Каценштейны, приемные братья и сестра Морриса. Усыновление для его родителей было, скорее всего, искуплением грехов — они спасли пятерых брошенных близнецов из горящей мечети на Западном берегу, ушли из «Шин Бета» и в один безумный Йом-Кипур[93] бежали из Израиля — но сыну объяснить свои мотивы они так и не удосужились. Через год после выезда из Тель-Авива родители развелись: Моррис с матерью оказались в Нью-Йорке, а отец взял с собой пятерых близнецов и поселился в Лондоне, где усыновленные Каценштейны сами выбрали себе имена из «Антологии английской литературы Нортона»[94]. Там им жилось хорошо и спокойно, росли они в огромном доме на Темзе и в положенное время все поступили в Оксфорд; а юный Моррис смотрел на Манхэттене передачи «Си-эн-эн» про то, как на улицах Восточного Иерусалима израильские солдаты стреляют в детей, и к своему совершеннолетию приобрел уверенность, что братья и сестра наверняка его ненавидят.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
