Настроение у Кузница было не очень – непонятно было, как жить дальше и чем заниматься: армию, должно быть, скоро восстановят, но служить он больше не хотел – решил уйти еще до ранения, после того как им стал интересоваться Особый отдел.
Одно радовало – похоже, совсем прошли боли в ноге и ходил он уже без палки и почти не хромал. Случилось это чудесное исцеление странным образом наутро после его загула с Ариелем в первый день демократии – в то утро у него болело все тело и больше всего голова, но нога, как ни удивительно, не болела. Он тогда даже, эксперимента ради и чтобы заслужить прощение надутой Инги, вызвался сбегать в магазин и пробежал вниз с седьмого этажа и еще кварталов пять до окна в двери магазина, где недавно он говорил с Гонтой и где теперь давали хлеб и подсолнечное масло, а потом обратно на седьмой этаж, и ничего: нога не болела.
Мысли его текли лениво, в ритме еле ползущего сначала одного, а потом и другого такого же медленного автобуса, прерываясь на остановках скрипучим магнитофонным голосом, объявлявшим остановки. В автобусах всю дорогу было мало людей, а на вокзал он приехал и вообще один.
Константинов уже ждал его у касс пригородного вокзала, вскоре подошел и Шварц с огромным рюкзаком. Кассы были закрыты, они покрутились немного, думая, что, может быть, их откроют, но тут к ним подошел какой-то, должно быть, ответственный чин в железнодорожной шинели и сказал, что продажу «квитков» еще не наладили и кассы, по крайней мере сегодня, не откроют.
Как только они нашли свою электричку и поднялись в полупустой вагон, электричка тронулась. Они сели поближе к тамбуру, чтобы выходить курить на площадку, и, вяло перекинувшись несколькими фразами про транспорт и новую власть, замолчали.
За окном стало совсем светло. Мимо проносились сначала низкие строения «полосы отчуждения» и стоявшие в отдалении дома пригородов, а потом пошел лес – сначала редкий, перемежающийся домами придорожных поселков, а потом сплошной, густой: то мрачные черно-зеленые ели с глубокой непроницаемой тенью под ними, то рыжие сосновые стволы с растрепанными осенним ветром кронами, то как будто освещенные изнутри дополнительным светом березовые и осиновые перелески. Город был со всех сторон окружен лесами, но в той стороне, куда они ехали, леса были особенно густые, и говорили, что тянутся они до самых знаменитых Брянских лесов в Белоруссии.
Когда Кузниц с Константиновым пошли в тамбур покурить, оставив некурящего Шварца сторожить рюкзаки и разбираться с контролером, если таковой вдруг объявится, Константинов задумчиво сказал:
– Несть власти, аще не от бога, – продолжая их ленивый разговор на эту тему в начале пути.
– Аминь, – заключил Кузниц и добавил: – А ведь действительно, если подумать, трудно на нас, интеллигентов, угодить: и советскую власть мы не любили, и «меченых» не жаловали, и этих теперь, «синих» и «оранжевых», одинаково не привечаем.
– Любая власть для меня – параллельная реальность, – убежденно произнес Константинов, – вроде мышей или тараканов. Ну, бегают они себе где-то там, в подвалах, или в канализации, или еще где, своими делами занимаются, и пусть их – главное, чтобы ко мне на кухню не лезли, а полезут – мышеловки поставлю или ядом каким их.
– Так ведь лезут же, – возразил Кузниц, – любая власть рано или поздно на нашу кухню лезет, и мы терпим.
– Такое вмешательство меня не очень затрагивает, – Константинов выбросил сигарету через разбитое оконце в дверях вагона, проследил за ее полетом и продолжил: – Продукты там, шмотки, зарплата – мне этого много не надо, лишь бы в душу не лезли. А как полезут, даю отпор, ты знаешь…
Кузниц знал, что Константинов действительно стойко сопротивлялся любой попытке властей вовлечь его в свои дела: при советской власти принципиально не вступал в комсомол, из-за чего его едва не исключили из института, не ходил ни на какие собрания, субботники или демонстрации, и после развала Империи тоже держался в стороне, хотя тогда все помешались на политике и многие с близкими друзьями рассорились и даже семьи, бывало, из-за этого распадались.
– Я так не могу, – с завистью в голосе сказал Кузниц, – мне другая модель больше подходит, вроде раздвоения личности. Помнишь, в школе: Толстой – человек и Толстой – художник. Вот и я так: один человек во мне власть не любит, а другой в ее делах участвует и иногда, каюсь, с азартом, правда, потом всегда жалею, что ввязался.
Константинов не успел ничего ответить, вагонный репродуктор вдруг захрипел, подавившись неразборчивой фразой, и в тамбуре возник Шварц:
– Вы что, спите тут?! Вылезайте – полминуты всего стоим!
Они схватили рюкзаки и едва успели выскочить на перрон, как двери захлопнулись и электричка, завывая, умчалась дальше.
Станционный поселок был маленький – вдоль железной дороги шли всего две короткие улицы и сразу за ними уже начинался сосновый лес. Высоченные, прямые «корабельные» сосны выстелили землю рыжими скользкими иголками, идти было легко и легко дышалось осенним, слегка морозным уже воздухом. Нога не болела, и Кузниц с удовольствием шел за Константиновым быстрым шагом и радовался, что согласился на эту сомнительную грибную экспедицию.
Погода установилась хотя и не солнечная, но приятная – облака стояли высоко и в лесу все было освещено неярким мягким светом. Сосновый бор скоро сменился березовой рощей, и Константинов приказал искать грибы.
– Нечего гулять без цели, – сказал он, – по грибы ведь собрались.
По его словам, именно под березами вероятность найти грузди была самой высокой. Кузниц груздь себе представлял слабо, но послушно смотрел под ноги – под ногами были опавшие желтые листья, мох и больше, на его взгляд, ничего достойного внимания. Правда, Шварц нашел какой-то гриб, но тот был забракован как «условно съедобный». Сам Константинов пока ничего не нашел, но был полон оптимизма, и они все дальше уходили в лес.
Не иначе как разговоры об условно съедобных грибах натолкнули Кузница на мысли об «условно убитых». И он стал думать о Леопардах и их недолгой власти: вспомнил Гонту, такого, каким он видел его на Островах, вспомнил, как он разговаривал с «потерянным» казаком в тюрьме, вспомнил, как изменился он после переворота, как гордость за свое дело переполняла его и придавала даже какое-то благородство его простому крестьянскому лицу с «сержантскими» усами.
«Где-то они все сейчас?» – думал Кузниц.
Если верить слухам, то ни русские войска, ни новая власть никого из «меченых» в городе не нашли. Исчезли они будто бы без следа, бросив в разных местах города свои короткие черные автоматы. Один такой автомат лежал в прихожей у Кузница, и Инга требовала, чтобы он от него избавился непременно – сдал властям или, еще лучше, выкинул на помойку. Но Кузниц избавляться от автомата не спешил, ожидая сам не зная чего.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
