На берегу, за деревьями, увидел офицера и несколько солдат. Подсчитал, как учил Назарьев, всего двенадцать.
Вот она — первая встреча с врагом лицом к лицу!
Внешне будто бы люди как люди, а какие-то неживые, словно роботы. Форма серо-зеленая, лица тоже серо-зеленые, то ли от бессонницы, то ли от страха. И передвигаются как заводные. Такие могут пристрелить, не задумываясь...
Но надо запоминать, запоминать — разведчику записывать ничего нельзя!
Сказал, что в городе осталась мама — «муттер, муттер». Черт их знает, поняли или нет! Офицер что-то приказал солдату — вот когда пожалел, что не учил немецкий язык! Солдат повел через Архиерейскую рощу, уже поредевшую от артиллерийского обстрела, от бомбежек, к высокой железнодорожной насыпи. Успел рассмотреть, что в роще, как и говорил Назарьев, гитлеровцев действительно немного — войска были по ту сторону насыпи, в Ботаническом саду, ближе к Отрожкам. В подвальной части небольшого здания заметил четыре пулеметных гнезда. По насыпи в сторону Отрожек прошло четыре танка. С насыпи, когда вскарабкались на нее, была видна Березовая роща. И там танки. Пять... восемь... Кажется, десять. Замаскированы березовыми ветками.
Сердце стучало уже не так громко.
У входа в Ботанический сад встретился куда-то спешивший офицер. Солдат вытянулся, доложил ему, приложив руку к козырьку. Офицер на ходу буркнул раздраженно что-то. Солдат повел Костю, ткнув его стволом автомата, вверх по улице Ленина. На каждом шагу следы ожесточенных боев, много трупов красноармейцев, все молодые. В подвальных этажах уцелевших домов немцы оборудовали пулеметные гнезда. Прошли мимо Костиной школы. Во дворе пушка. Свернули на Транспортную улицу, к Брикманскому саду. У входа часовой. В саду много людей. Задержанные, что ли?
Конвоир что-то сказал часовому, толкнул Костю за решетку сада и ушел.
В саду знакома каждая тропка, ведь сад почти рядом с домом. Прислушался, как учил Назарьев, к разговорам. Люди говорили, что делается в городе. Это важно, надо запомнить! Значит, по улицам пока ходить можно. О фашистах все говорили с ненавистью, высказывали надежду, что их скоро прогонят.
Обошел сад, запомнил, в каком месте гаубичная батарея, и известной ему лазейкой в глубине сада выбрался в примыкавший к саду двор и дальше дворами, через низкие изгороди пошел к своему дому, решив, что, если задержат, скажет, что живет здесь. Издали увидел высокий тополь у калитки. Уцелел! И дом уцелел! А вошел — расстроился: гитлеровцы успели изгадить комнаты, кухню, на полу пустые бутылки от французских вин. Откуда французские вина? Потом, когда Костя доложит Назарьеву, окажется, что эта мелочь важна: для захвата Воронежа Гитлер перебросил из Франции войска. Бутылки, поломанную мебель, всякую гадость отнес в свою комнату на то место, где рядом со шкафом с подшивками журнала «Нива», в тайнике под полом спрятал наиболее ценные вещи. Верил, что фашисты здесь ненадолго.
На улице разговаривали незнакомые женщины.
— Фашисты говорят, будто Турция и Япония объявили нам войну, что Ленинград взят и война будет закончена через месяц. Вот беда-то!
— Брешут! — не выдержал Костя. — Не верьте им и другим передайте, чтобы не верили!..
Улица Урицкого забита солдатами. В Первомайском саду через узорчатую железную ограду были видны танки: два около ограды, выходящей на проспект Революции, два около летнего театра, один у ресторана... У конфетной фабрики на Кольцовской улице четыре большие пушки, из них стреляли по Отрожкам... Как много надо запоминать разведчику!
С любопытством и страхом вглядывался в гитлеровцев, но они не обращали на него внимания, и это успокаивало. Жалко было тех, кто не успел выйти на левый берег и сейчас ютится в подвалах разрушенных домов. Все хмурые, явно голодные. И самому есть захотелось. Шел и все время думал, не прозевать бы комендантского часа: в Брикманском саду слышал, что до шести можно ходить, а потом всех подряд расстреливают. А часов-то нет!
К вечеру дворами и развалинами, уже опасаясь попадаться на глаза немцам, Костя добрался до прибрежных улиц, круто спускавшихся к реке. Они пострадали меньше. Гитлеровцев здесь не было. На улицу Цюрупы вход запрещен — висит фанерное объявление, написанное с грубыми ошибками по-русски. Там, у здания военкомата, заметил офицеров в эсэсовской форме. Их особенно надо опасаться.
Как учил Назарьев, пробравшись поближе к берегу, залег в развалинах дома, стал высматривать, где шагают патрули, рассчитал, сколько времени проходит, пока солдаты расходятся в разные стороны и опять сходятся на несколько минут, и, когда стемнело, по-пластунски пополз к реке, тихо переплыл, потом лугом на Придачу, оттуда бегом в Отрожку.
Встретил его Михаил Назарьев, обнял за плечи. Пока Костя переодевался, успел выспросить главное.
— Спасибо, Костя! Очень ценные сведения. Страшно было?
— Страшно, но привыкнуть можно.
Назарьев рассмеялся, вытащил из полевой сумки бумагу, попросил как можно подробнее описать, что он видел и слышал.
— А что писать? Вот это, например, представляет интерес: на доме санчасти управления НКВД и на некоторых других уцелевших каменных домах надпись мелом: «Ахтунг! Нихт анбреннен!» — «Внимание! Не поджигать!»
— Очень важная деталь. Не обратил внимания, есть гитлеровцы в этих домах?
— Есть. Похоже, штабы какие-то.
— Вот поэтому и важно. А надпись понимай буквально. В гитлеровском приказе «О поведении войск на Востоке» сказано, что сохранять только те здания, которые используются в военных целях, а все остальные — уничтожать. Никакие исторические или художественные ценности не имеют значения.
Назарьев порадовал Костю, сказав, что 7 июля создан Воронежский фронт и к городу спешат войска Красной Армии.
В районе Ботанического сада и сельскохозяйственного института не прекращались бои. 11 июля бойцы подразделений войск НКВД выбили немцев из Архиерейской рощи (пригодились и Костины сведения), а через несколько дней и из района сельскохозяйственного института. Мужество и героизм чекистов были отмечены представителем Ставки Главнокомандования.
Командованию Воронежского фронта постоянно нужны были разведывательные сведения, и разведчики ежедневно ходили и в оккупированную (правобережную) часть Воронежа и за Воронеж.
20 июля Костя вместе с разведчицей, назвавшейся Валей, молодой и красивой женщиной, пробрался лугом со стороны Придачи к домику Петра Первого, от которого уже давно оставались одни развалины. Домик находился на берегу реки, на «ничейной» земле. Здесь Петр I строил суда и струги для похода на Азов. Из развалин домика хорошо просматривался правый берег, теперь чужой. О Вале Костя знал, что в разведку она пошла добровольно, оставив в Ново-Усманском районе малолетнюю дочку, а до войны работала учительницей.
